"Польскій еврей" -- драма, единственная на которую покусились друзья. Она имѣла блистательный успѣхъ на сценѣ. Фабула, заимствованная изъ одного изъ ихъ народныхъ разсказовъ, до послѣдней возможности проста, драматическая постройка наивна, даже какъ будто немного неловкая. Весь центръ тяжести пьесы -- въ предпослѣднемъ явленіи, такомъ оригинальномъ, потрясающемъ, захватывающемъ духъ, что заставляетъ забыть обо всѣхъ неровностяхъ и погрѣшностяхъ, а нескончаемый громъ рукоплесканіи въ концѣ каждаго подставленія спасаетъ общее впечатлѣніе. Дѣйствіе происходитъ конечно въ Эльзасѣ и свѣжій мѣстный характеръ придаетъ пьесѣ особый букетъ, который парижскій партеръ, набившій себѣ оскомину на вѣчномъ однообразіи театральной рутины, отлично умѣетъ цѣнить. Маттесъ, бюргермейстеръ небольшой деревеньки, за двадцать лѣтъ до начала пьесы, когда онъ былъ близкимъ къ банкротству трактирщикомъ, убилъ іюльскаго еврея завернувшаго къ нему въ холодную зимнюю ночь и сжегъ тѣло въ печи для обжиганія извести, вслѣдствіе чего всѣ судебные розыски остались напрасны. Вдругъ совѣсть бюргермейстера пробуждается отъ появленія сына его жертвы. Ему все чудится звонъ колокольчика, съ которымъ отецъ пріѣхалъ къ нему на саняхъ въ ту ужасную ночь, двадцать лѣтъ назадъ. Его нервное состояніе все ухудшается. Онъ боится выдать свою тайну во снѣ и переноситъ свою спальню въ отдаленную комнату. Маттесъ ложится спать. Прозрачный металлическій занавѣсъ опускается на сцену. Представляется судъ: мы видимъ судей, свидѣтелей, самаго подсудимаго -- это Маттесъ. На сценѣ изображено его сновидѣніе. Прокуроръ читаетъ обвинительный актъ, предсѣдатель увѣщеваетъ Маттеса сказать всю правду, онъ увѣряетъ въ своей невинности: тогда на него надѣваютъ, несмотря на его сопротивленіе, отороченное мѣхомъ зеленое пальто убитаго еврея--онъ не въ силахъ болѣе молчать, признается, -- и приговоренъ къ повѣшенію. Этотъ сонъ исполненъ такой реальной правды, изображенъ такъ мастерски, что у зрителя духъ захватываетъ -- и оригинальности этой сцены достаточно, чтобы даже человѣку незнакомому съ талантомъ Эркманъ-ІІІатріана, дать понятіе о полнотѣ и силѣ мысли и слова, которыми располагаютъ эти авторы.
Въ личной жизни нѣмецкій элементъ особенно замѣтенъ въ Эркманѣ. Робкій, безпомощный въ практическихъ дѣлахъ, точно нѣмецкій профессоръ, врагъ такъ-называемаго "общества" съ его скучными условіями и обязательствами, онъ живетъ только для себя и своей работы. Въ Парижѣ ему не хорошо живется. Тогда только онъ свободно дышитъ, тогда только счастливъ, когда можетъ но цѣлымъ днямъ бродить но роднымъ горамъ въ окрестностяхъ Пфальцбурга и заводить знакомство съ угольщиками и сплавщиками лѣса. Во время своихъ странствій, онъ въ умѣ отдѣлываетъ свое собственное, отдѣльное сочиненіе: это -- большая эпопея въ стихахъ " Французская Революція".
Другъ его Шатріанъ играетъ при немъ въ нѣкоторомъ родѣ роль земнаго провидѣнія. Онъ заказываетъ для него черный фракъ, когда представляются такія приглашенія, отъ которыхъ нѣтъ возможности отказаться, напр. отъ издателя "D é bats", Эдуарда Бертень. Онъ одинъ занимается финансовой частью и рѣшаетъ вопросы о гонорарѣ, заключаетъ контракты съ издателями и редакторами газетъ или журналовъ, читаетъ корректуры и заботится, чтобы его другу, преувеличенно-впечатлительному какъ настоящій поэтъ, попадались только тѣ критики и рецензіи, которыя могутъ подѣйствовать на его нервы успокоительно и пріятно, и пр. и пр. Шатріанъ самъ застрахованъ съ этой стороны: онъ настолько философъ, чтобы легко переносить всякую брань, настолько скептикъ, чтобы не нуждаться въ похвалѣ. Однимъ словомъ, эти два человѣка другъ друга дополняютъ и до такой степени вмѣстѣ составляютъ одно цѣлое, что становится понятно, какъ они могли всю жизнь остаться холостяками несмотря на то, что имъ обоимъ, особенно Шатріану, не разъ представлялись къ тому случаи, даже иногда блестящіе.
"Нива", No 13, 1874