-- Полиція вашего квартала ужасна! вскрикнулъ онъ. Двадцать минутъ тому назадъ, я остановился около собора во время молебна Пресвятой Богородицѣ. При выходѣ изъ кареты, замѣтивъ, что графиня Ильбурнгазанъ сходитъ съ крыльца, я посторонился, чтобъ дать ей мѣсто, и въ это время мой сынъ -- трехъ-лѣтній малютка, оставленный мной въ каретѣ -- исчезъ. Противуположная дверца была отворена: похитители воспользовались минутой, когда я откидывалъ подножку. Всѣ поиски были тщетны. Я въ отчаяніи, господинъ приставъ, я въ отчаяніи!
Полковникъ былъ чрезвычайно взволнованъ; его черные глаза сверкали, какъ молнія, сквозь слезы, которыя онъ старался удержать, его рука сжимала рукоятку шпаги.
Приставъ, казалось, былъ пораженъ, онъ страдалъ при мысли провести ночь, отдавая приказы, тащиться на мѣста, гдѣ въ сотый разъ производились безуспѣшно розыски...
Ему хотѣлось отложить дѣло до утра.
-- Знайте, сударь, сказалъ полковникъ, -- что я буду мстить! Вы вашей головой отвѣчаете мнѣ за моего сына. Ваша обязанность смотрѣть за общимъ спокойствіемъ. Вы не исполняете этой обязанности! Это низко! Мнѣ надобенъ врагъ, слышите ли? О! еслибъ я по крайней мѣрѣ зналъ, кто меня поразилъ!
Произнося эти слова, онъ ходилъ взадъ и впередъ съ стиснутыми кулаками и мрачнымъ взоромъ.
Потъ выступилъ на раскраснѣвшемся лбу господина пристава, который бормоталъ, глядя въ тарелку:
-- Я въ отчаяніи, сударь, въ отчаяніи, но это ужъ десятый!.. Воры ловчѣе моихъ агентовъ -- что-же мнѣ дѣлать?..
При этомъ неосторожномъ отвѣтѣ, графъ подпрыгнулъ отъ ярости и, схвативъ толстяка за плечи, приподнялъ съ кресла.
-- Что дѣлать!.. А! такъ вотъ какъ вы отвѣчаете отцу, который спрашиваетъ у васъ свое дитя!