Послѣ атаки гусаръ до самой ночи батальонъ остался на той же позиціи, стрѣляя въ прусаковъ. Мы мѣшали имъ занять лѣсъ, а они съ своей стороны не давали намъ завладѣть холмомъ. На другой день мы узнали, почему это такъ было. Этотъ холмъ господствуетъ надъ всѣмъ теченіемъ Парты и сильная канонада, которую мы слышали, производилась дивизіей Домбровскаго, атаковавшаго лѣвое крыло прусской арміи и стремившагося прійти на помощь генералу Мармону въ Мекернѣ. Тамъ двадцать тысячъ французовъ, расположенныхъ въ оврагѣ, удерживали восьмидесятитысячную армію Блюхера, а возлѣ Вахау сто пятнадцать тысячъ французовъ сражались противъ двухсотъ тысячъ австрійцевъ и русскихъ. Гремѣло свыше тысячи пятисотъ орудій. Наша стрѣльба на Ветерихскомъ холмѣ была похожа на жужжаніе пчелы во время грозы. Иногда мы даже прекращали стрѣльбу съ той и другой стороны, чтобы прислушаться... Мнѣ это сраженіе казалось чѣмъ то ужасающимъ и даже прямо сверхестественнымъ. Земля дрожала подъ ногами, воздухъ былъ наполненъ пороховымъ дымомъ. Старые солдаты, вродѣ Пинто, говорили, что они никогда не слышали ничего подобнаго.
Около шести часовъ съ лѣвой стороны появился офицеръ генеральнаго штаба и привезъ какой то приказъ полковнику Лоррену, который почти тотчасъ же скомандовалъ отступленіе. Во время атаки прусскихъ гусаръ и во время перестрѣлки батальонъ потерялъ шестьдесятъ человѣкъ.
Когда мы вышли изъ лѣсу, была уже ночь, и тамъ пришлось ждать очереди больше двухъ часовъ на берегахъ Парты, посреди обозовъ, зарядныхъ ящиковъ, отступающихъ полковъ, всевозможныхъ отрядовъ и повозокъ съ ранеными, которые переправлялись черезъ рѣку по двумъ мостамъ. Небо было пасмурно, кое гдѣ слышалась еще канонада, но три сраженія уже кончились. Ходилъ слухъ, будто мы побили австрійцевъ и русскихъ подъ Вахау, по ту сторону Лейпцига, но солдаты, вернувшіеся изъ Мекерны, были мрачны и никто не кричалъ "да здравствуетъ императоръ!" какъ это всегда дѣлается послѣ побѣды.
Перебравшись черезъ рѣку, нашъ батальонъ шелъ вдоль Парты добрыхъ полъ-мили, до деревни Шенфельдъ. Ночь была сырая; мы шли медленнымъ шагомъ съ ружьями на плечѣ, съ закрытыми отъ усталости глазами и съ поникшей головой.
Позади насъ непрерывно слышался глухой грохотъ отступавшихъ отъ Мекерна пушекъ, зарядныхъ ящиковъ, обозовъ и войска. По временамъ крики обозной прислуги и артиллеристовъ, требовавшихъ, чтобъ имъ давали дорогу, выдѣлялись изъ общаго шума. Но всѣ эти звуки Постепенно слабѣли, и мы, наконецъ, подошли къ кладбищу, гдѣ намъ приказали идти вольно и составить ружья въ козлы.,
Тогда только я поднялъ голову и при свѣтѣ луны узналъ Шенфельдъ. Сколько разъ я приходилъ сюда вмѣстѣ съ Циммеромъ, сколько разъ мы сидѣли въ маленькомъ трактирѣ "Золотой снопъ", въ виноградникѣ отца Винтера, когда солнце еще грѣло и все еще было зелено... Эти времена прошли.
Были разставлены часовые. Нѣсколько человѣкъ отправились въ деревню за дровами и съѣстными припасами. Я сѣлъ, прислонившись спиной къ оградѣ кладбища, и заснулъ. Около трехъ часовъ утра меня разбудили.
-- Жозефъ,-- сказалъ мнѣ Зебеде,-- поди же погрѣйся. Сидя такъ, ты рискуешь схватить лихорадку.
Я поднялся, какъ пьяный отъ усталости и страданій. Шелъ мелкій дождь. Товарищъ потащилъ меня къ огню, дымившемуся подъ дождемъ. Этотъ огонь горѣлъ вообще только для виду, онъ не давалъ ни малѣйшаго тепла. Зебеде далъ мнѣ выпить водки, я немного согрѣлся и сталъ смотрѣть на бивуачные огни, горѣвшіе по ту сторону Парты.
-- Пруссаки грѣются,-- проговорилъ Зебеде.-- Они теперь въ нашемъ лѣсу.