-- Да,-- отвѣтилъ я.-- А бѣдный Клипфель тоже тамъ. Ему бѣднягѣ уже не холодно.
Мои зубы стучали; нашъ.разговоръ опечалилъ насъ. Немного погодя Зебеде спросилъ меня:
-- Ты помнишь, Жозефъ, черную ленту, которую онъ носилъ на шляпѣ въ день набора? Онъ кричалъ: "всѣ мы осуждены умереть, какъ тѣ, что пошли въ Россію... Дайте мнѣ черную ленту... мы должны носить трауръ по самимъ себѣ!" А маленькій братъ его говорилъ: "не надо, Жакъ, я не хочу!" Онъ плакалъ, но Клипфель все-таки взялъ ленту; видно, онъ предчувствовалъ свою встрѣчу съ гусарами.
Слушая слова Зебеде, я вспоминалъ все это и точно видѣлъ передъ собой негодяя Пинакля, какъ онъ стоялъ на площади у ратуши и кричалъ мнѣ размахивая надъ головой черной лентой: "эй, хромой, тебѣ нужна лента, какую носятъ удачники".
Эта мысль, вмѣстѣ съ холодомъ, проникавшимъ мнѣ до костей, заставила меня вздрогнуть. Я думалъ: "ты не вернешься... Пинакльбылъ правъ... все кончено"... Я думалъ о Катеринѣ, о тетушкѣ Гредель, о добромъ господинѣ Гульденѣ и проклиналъ всѣхъ тѣхъ, кто заставилъ меня прійти сюда.
Около четырехъ часовъ утра, когда стала заниматься заря, прибыло нѣсколько человѣкъ съ съѣстными припасами. Намъ роздали хлѣбъ, а кромѣ того дали водки и мяса.
Дождь пересталъ. Мы тутъ же сварили себѣ горячую ѣду, но меня ничто не могло согрѣть. Я здѣсь получилъ лихорадку. Я чувствовалъ внутренній холодъ, а тѣло мое горѣло. Не одинъ я изъ нашего батальона былъ въ такомъ состояніи; три четверти его страдали и погибали такъ же, какъ и я. Уже больше мѣсяца тѣ, что не въ состояніи были идти дальше, одинъ за другимъ ложились на землю и, плача какъ маленькія дѣти, призывали своихъ матерей. У меня сердце разрывалось, когда я смотрѣлъ на нихъ. Голодъ, форсированные марши, дождь и печальная увѣренность, что не удастся увидѣть родину и близкихъ людей, вызывали эту болѣзнь. Къ счастью, родители не видятъ, какъ ихъ дѣти погибаютъ на большихъ дорогахъ. Это было бы слишкомъ ужасно, если бы они могли видѣть ихъ,-- тогда многіе стали бы думать, что ни на землѣ, ни на небѣ нѣтъ милосердія.
По мѣрѣ того какъ разсвѣтало, мы все яснѣе видѣли налѣво, по ту сторону рѣки и большого оврага, заросшаго ивой и осиной, сожженныя Деревни, груды труповъ, опрокинутые зарядные ящики, пушки и взрытую землю. Все это тянулось сколько можно было видѣть, вдоль Гальской, Линдентальской и Деличской дороги. Это было хуже чѣмъ при Людинѣ. Мы видѣли также, что пруссаки развертывали свой строй въ этомъ направленіи и тысячами наводняли поле битвы. Они шли на соединеніе съ австрійцами и русскими, чтобы сомкнуть большое кольцо, окружавшее насъ. Теперь уже никто не могъ этому помѣшать, тѣмъ болѣе что Бернадотъ и русскій генералъ Бенигсенъ, оставшіеся позади, прибыли теперь со сто. двадцатью тысячами свѣжихъ войскъ. Такимъ образомъ наша армія, выдержавшая въ теченіе одного дня три сраженія и сократившаяся до ста тридцати тысячъ солдатъ, была окружена кольцомъ изъ трехсотъ тысячъ штыковъ, не считая пятидесяти тысячъ лошадей и тысячи двухсотъ орудій!
Изъ Шенфельда батальонъ двинулся догонять свою дивизію въ Кольгартенѣ. По всей дорогѣ медленно тянулись обозы съ ранеными. Всѣ повозки въ этой мѣстности были отобраны для этой цѣли. Въ промежуткахъ между повозками тащились еще сотни несчастныхъ, съ рукой на перевязи, съ обвязанной головой, блѣдные, удрученные, полуживые. Всѣ, кто въ состояніи былъ еще двигаться, не садились на повозку и кое-какъ старались дойти до больницы.
Мы съ большимъ трудомъ пробирались черезъ толпу, какъ вдругъ, вблизи Кольгартена, человѣкъ двадцать гусаръ, прискакавшихъ во весь опоръ съ поднятыми пистолетами, заставили толпу разступиться съ дороги вправо и влѣво. Они кричали зычными голосами: