Наконецъ онъ всталъ, вынулъ изъ шкафа солдатскій ранецъ изъ бычачьей кожи и положилъ его на столъ. Я смотрѣлъ на него, совершенно подавленный, неспособный думать о чемъ либо другомъ, кромѣ печальной необходимости покинуть родину,
-- Вотъ твой ранецъ, -- сказалъ старикъ, -- я положилъ туда все, что нужно; двѣ полотняныя рубашки, двѣ фланелевыя фуфайки и пр. Въ Майнцѣ тебѣ дадутъ еще двѣ рубашки, больше тебѣ и не надо, но я заказалъ для тебя башмаки, потому что казенная обувь очень плоха, обыкновенно она изготовляется изъ конской кожи, отъ которой ноги сильно потѣютъ. Ты и безъ того не совсѣмъ крѣпокъ на ноги, мой бѣдный мальчикъ, такъ пусть хоть обувь не мучаетъ тебя. Ну, вотъ... вотъ и все.
Онъ отодвинулъ отъ себя ранецъ и сѣлъ.
Слышно было, какъ на улицѣ суетились итальянцы, готовившіеся къ походу. Весь этотъ шумъ, все это движеніе производили на меня странное впечатлѣніе. Мнѣ все еще не вѣрилось, что я долженъ буду покинуть городъ. Я сидѣлъ до крайности взволнованный и растерянный, когда дверь отворилась, и Катерина бросилась мнѣ на шею, а тетушка Гредель, вошедшая вслѣдъ за нею, закричала:
-- Я говорила, что тебѣ надо бѣжать въ Швейцарію... что эти негодяи въ концѣ концовъ все-таки заберутъ тебя... Я говорила... а ты не ^отѣлъ вѣрить, не хотѣлъ слушаться меня.
-- Матушка Гредель, -- поспѣшно сказалъ отецъ Мельхіоръ,-- идти на войну и исполнить свой долгъ далеко не такое несчастіе, какъ заслужить презрѣніе всѣхъ порядочныхъ людей. Вмѣсто того, чтобы смущать Жозефа безполезнымъ крикомъ и упреками, вы бы лучше постарались утѣшить и ободрить его.
-- О!-- проговорила она,-- я его не упрекаю, нѣтъ! Хотя это ужасно, когда приходится смотрѣть на такія вещи.
Катерина не отходила отъ меня, мы усѣлись рядомъ и обнялись.
-- Ты вернешься!-- сказала она тихо,
-- Да, да,-- прошепталъ я,-- а ты, ты всегда будешь думать обо мнѣ...