Вдругъ снова послышался барабанный бой, барабанщики всѣ сошлись на площади. Старикъ Гульденъ поднялъ ранецъ за ремни и проговорилъ рѣшительнымъ голосомъ:
-- Жозефъ, теперь прощайся... пора.
Я поднялся, блѣдный какъ полотно, отецъ Мельхіоръ надѣлъ на меня ранецъ. Катерина сидѣла и, спрятавъ лицо въ передникъ, громко рыдала. Тетушка Гредель стояла въ сторонѣ и смотрѣла на меня со стиснутыми губами.
Барабанный бой вдругъ сразу прекратился.
-- Сейчасъ начнется перекличка,-- сказалъ г. Гульденъ, обнимая меня, но вдругъ онъ не выдержалъ и заплакалъ, повторяя шепотомъ:
-- Дитя мое, не унывай, будь мужественнымъ!
Тетушка Гредель сѣла. Когда я нагнулся, чтобы обнять ее, она охватила мою голову руками и вскрикнула:
-- Я всегда любила тебя, Жозефъ, даже когда ты еще былъ ребенкомъ... Я всегда любила тебя! ты никогда не огорчалъ насъ... и вотъ теперь ты долженъ покинуть насъ... Господи, Господи, что это за несчастье!
Я уже не плакалъ.
Когда тетушка Гредель выпустила меня изъ своихъ объятій, я взглянулъ на Катерину, она не шевелилась. Я подошелъ къ ней и поцѣловалъ ее. Она не поднялась, но когда я, чувствуя, что силы покидаютъ меня, быстро вышелъ изъ комнаты, Катерина закричала раздирающимъ душу голосомъ: