-- Да, уже три дня.
-- Ну вотъ; такъ вы снимите свои сапоги,-- сказала она,-- и надѣньте эти деревянные башмаки. Я сейчасъ вернусь.
Она оставила свѣчу на столѣ и спустилась по лѣстницѣ. Я снялъ свой ранецъ и сапоги; на ногахъ у меня были волдыри, и я подумалъ: "Господи, Господи! можно ли такъ страдать. Не лучше ли было бы сразу умереть?"
Эта мысль уже сотни разъ приходила мнѣ въ голову во время пути, но тутъ, у теплой печки, я почувствовалъ себя такимъ усталымъ, такимъ несчастнымъ, что мнѣ хотѣлось уснуть на вѣки, несмотря на Катерину, на тетушку Гредель, на Гульдена и на всѣхъ тѣхъ, кто мнѣ желалъ добра. Я чувствовалъ себя слишкомъ несчастнымъ.
Между тѣмъ какъ я думалъ обо всемъ этомъ, дверь открылась, и вошелъ высокій старикъ. Это былъ одинъ изъ тѣхъ, кого я видѣлъ внизу за работой; теперь на немъ была надѣта рубашка, и онъ держалъ въ рукахъ кувшинъ и два стакана.
-- Добрый вечеръ,-- сказалъ онъ, глядя на меня серьезными глазами.
Я поклонился ему. Вслѣдъ за нимъ вошла старуха; она принесла деревянную лоханку и поставила ее возлѣ моего стула.
-- Вымойте свои ноги,-- сказала она.-- Вамъ отъ этого полегчаетъ.
Услышавъ это, я былъ тронутъ и подумалъ: есть же добрые люди на свѣтѣ. Я снялъ чулки; пузыри на ногахъ полопались, и изъ нихъ шла кровь. Старуха взглянула на нихъ и снова повторила:
-- Бѣдный мальчикъ, бѣдный мальчикъ!