Пять или шесть пѣхотныхъ солдатъ давали пить раненымъ изъ кружекъ и манерокъ.
Самое сильное впечатлѣніе произвелъ на меня, однако, хирургъ, который съ засученными рукавами сосредоточенно рѣзалъ. У него былъ большой носъ и впалыя щеки и онъ каждую минуту сердился на своихъ помощниковъ, которые недостаточно быстро подавали ему ножи, пинцеты, корпію, бѣлье и не успѣвали вытирать кровь губкой. Впрочемъ, дѣло у нихъ шло совсѣмъ не медленно, потому что въ четверть часа они успѣли отрѣзать двѣ ноги.
Передъ сараемъ стояла большая повозка съ соломой.
Когда на столъ только что положили русскаго стрѣлка, по крайней мѣрѣ шести футовъ ростомъ, у котораго пуля пронизала шею возлѣ уха, и когда хирургъ потребовалъ маленькіе ножи, передъ сараемъ прошелъ другой хирургъ, толстый, небольшого роста, съ испорченнымъ оспой лицомъ кавалеристъ. Онъ держалъ подъ мышкой портфель и остановился возлѣ повозки.
-- Эй, Форель!-- крикнулъ онъ весело.
-- А, это вы, Дюшенъ?-- отвѣтилъ нашъ хирургъ оборачиваясь.-- Сколько у васъ раненыхъ?
-- Семнадцать или восемнадцать тысячъ.
-- Чортъ возьми! Ну а какъ же дѣла сегодня?
-- Отлично. Я какъ разъ ищу, гдѣ бы подкрѣпиться.
Нашъ хирургъ вышелъ изъ сарая, чтобы пожать руку своему товарищу; они спокойно стали бесѣдовать, а помощники между тѣмъ выпили по стакану вина, русскій же раненый съ отчаяніемъ ворочалъ глазами.