У послѣдняго дома, на порогѣ своего разрушеннаго жилища, сидѣлъ совершенно сѣдой старикъ, съ маленькимъ ребенкомъ на колѣняхъ. Онъ проводилъ насъ равнодушнымъ, сумрачнымъ взглядомъ. Видѣлъ ли онъ насъ? Я не знаю, но на его лбу, изборожденномъ глубокими морщинами, и въ глубоко запавшихъ глазахъ отражалось отчаяніе. Сколько лѣтъ труда, сбереженій и страданій понадобилось для того, чтобы обезпечить ему спокойную старость! И вотъ теперь все погибло. Старикъ и ребенокъ очутились подъ открытымъ небомъ.
Я видѣлъ также безконечныя ямы, тянувшіяся на протяженіи полумили, надъ которыми поспѣшно работали всѣ мѣстные жители, чтобы помѣшать заразѣ окончательно уничтожить человѣческій родъ, я видѣлъ эти канавы съ высоты холма въ Кайѣ и съ ужасомъ отвернулся отъ нихъ. Я видѣлъ эти безконечные рвы, въ которыхъ хоронятъ мертвыхъ русскихъ, французовъ, пруссаковъ, всѣхъ вмѣстѣ такъ, какъ Богъ ихъ создалъ, чтобы они любили другъ друга, всѣхъ вмѣстѣ, какъ это было прежде, до изобрѣтенія мундировъ и плюмажей, которые разъединяютъ людей въ интересахъ тѣхъ, кто управляетъ ими. Теперь они лежатъ тутъ обнявшись, и если въ нихъ живо хоть что-нибудь, то они любятъ и прощаютъ другъ друга, проклиная преступленіе, которое въ теченіе столькихъ вѣковъ мѣшало имъ быть братьями.
Но ужаснѣе даже этихъ общихъ могилъ былъ длинный рядъ повозокъ, увозившихъ раненыхъ, этихъ несчастныхъ, о которыхъ въ бюллетеняхъ говорятъ лишь для того, чтобы уменьшить ихъ число и которые въ госпиталяхъ гибнутъ какъ мухи, вдали отъ своихъ близкихъ, между тѣмъ какъ на родинѣ стрѣляютъ изъ пушекъ и поютъ въ церквахъ, какъ будто радуясь тому, что удалось убить тысячи людей.
Когда мы прибыли въ Людинъ, оказалось, что городъ настолько переполненъ ранеными, что насъ уже некуда дѣвать; поэтому мы получили приказъ отправиться въ -Лейпцигъ. На улицахъ, вдоль стѣнъ домовъ, на соломѣ длинными рядами лежали несчастные раненые, изъ которыхъ три четверти были при смерти. Мы тащились по городу больше часу, прежде чѣмъ добрались до церкви, гдѣ пятнадцать или двадцать человѣкъ изъ нашего обоза пришлось оставить, потому что они не въ состояніи были перенести дальнѣйшаго пути.
Подкрѣпившись въ походномъ погребкѣ на площади, квартирмейстеръ и гусары опять сѣли на лошадей и мы направились въ Лейпцигъ. Во время этого пути я уже ничего не видѣлъ и не слышалъ. Голова моя кружилась, въ ушахъ шумѣло, я принималъ встрѣчавшіяся по дорогѣ деревья за людей и мнѣ страшно хотѣлось пить.
Другіе давно уже начали кричать, бредить, говорить о своей матери, о родныхъ; они старались подняться и выскочить на дорогу. Я не знаю, дѣлалъ ли я то-же самое, но я очнулся какъ отъ дурного сна лишь въ тотъ моментъ, когда меня подняли два человѣка. Они меня поддерживали подъ туловище и за ноги и понесли черезъ какую-то темную площадь. Небо искрилось звѣздами, а впереди, надъ фасадомъ большого зданія, горѣло множество огней. Это былъ госпиталь Гальскаго предмѣстья въ. Лейпцигѣ.
Меня внесли по витой лѣстницѣ въ самый верхній этажъ, въ громадную залу, гдѣ тремя тѣсными рядами стояли кровати, на одну изъ которыхъ меня и положили. Невозможно представить себѣ какія здѣсь раздавались проклятія, крики, жалобы; всѣ эти раненые лежали въ горячкѣ. Окна были открыты и огни въ маленькихъ фонарикахъ вздрагивали отъ вѣтра. Между кроватями безпрестанно сновали лазаретные служители, врачи и ихъ помощники въ большихъ передникахъ. У меня кружилась голова отъ глухого шума, доносившагося изъ нижнихъ этажей, отъ топота поднимающихся и спускающихся людей, криковъ ямщиковъ, хлопанья бичей, стука лошадиныхъ копытъ, отъ всего происходившаго вокругъ лихорадочнаго движенія.
Въ этомъ госпиталѣ, когда меня стали раздѣвать, я впервые почувствовалъ въ плечѣ такую боль, что не могъ удержаться отъ криковъ. Ко мнѣ тотчасъ же подошелъ врачъ и сталъ упрекать раздѣвавшихъ меня служителей въ неосторожности. Больше у меня объ этой ночи не сохранилось никакихъ воспоминаній. Я какъ бы обезумѣлъ и постоянно звалъ на помощь Катерину, господина Гульдена и тетушку Гредель. Мнѣ объ этомъ послѣ разсказалъ мой сосѣдъ, старый конный артиллеристъ, которому я своимъ бредомъ мѣшалъ спать.
Только на слѣдующее утро, часовъ въ восемь, при первой перевязкѣ, я лучше разсмотрѣлъ нашу залу. Тогда же я узналъ, что у меня разбита плечевая кость лѣвой руки.
Я проснулся, окруженный цѣлой дюжиной врачей: одинъ изъ нихъ, рослый брюнетъ котораго называли -- господинъ баронъ, -- снялъ съ моего плеча перевязку. Въ ногахъ у меня стоялъ фельдшеръ съ тазомъ теплой воды въ рукахъ. Старшій врачъ осмотрѣлъ мою рану, остальные на, клонились къ нему, чтобы услышать, что онъ скажетъ. Онъ имъ говорилъ что-то, но я понялъ только, что пуля прошла снизу вверхъ, раздробила кость и вышла сзади. Изъ этого я заключилъ, что онъ хорошо знаетъ свое дѣло, потому что пруссаки въ самомъ дѣлѣ стрѣляли снизу, черезъ стѣну сада. Старшій врачъ самъ промылъ рану и быстро перевязалъ ее, такъ что я не могъ двигать рукою.