Она вся позеленѣла отъ злости. Я спокойно смотрѣлъ на нее, ничего не отвѣчая. Отецъ же проговорилъ:
-- Оставь въ покоѣ Мишеля; не кричи такъ.
Но она ничего больше не слушала, и продолжала:
-- Виданъ ли такой болванъ? Шесть мѣсяцевъ, чтобы устроить сынка, я приваживала къ намъ эту долговязую козу Летюмье, эту старую скрягу, у которой только и рѣчи, что о своихъ поляхъ, коноплянникахъ, да коровахъ!.... Я все переносила терпѣливо.... И вотъ когда дѣло приведено къ концу, когда можно порѣшить все, этотъ негодяй отказывается! Не считаетъ ли онъ себя бариномъ, и думаетъ, что за нимъ будутъ ухаживать. Господи! Господи! вѣдь уродятся же въ семьѣ такіе дураки! просто беретъ отчаяніе!....
Я хотѣлъ отвѣчать, но она сказала мнѣ:
-- Молчи! ты околѣешь на навозной кучѣ, и мы съ тобой.
Но видя, что я молчу, она продолжала:
-- Да, баринъ отказывается!... Кормите послѣ этого какихъ нибудь Николаевъ, Мишелей, негодяевъ, которые позволяютъ опутывать себя; вѣрно и этого кто нибудь подцѣпилъ.... У насъ негодяекъ не мало!... Если онъ отказывается, значитъ любитъ другую!...
Она поворачивалась съ метлою, и черезъ плечо смотрѣла на меня. Больше слушать мнѣ было не въ мочь, и я, поблѣднѣвъ, пошелъ на верхъ. Съ отъѣзда Клода мы съ Этьеномъ спали на верху подъ кровлей. Я былъ въ отчаяніи. Мать же снизу закричала мнѣ:
-- А! ты бѣжишь... Я угадала, не такъ ли, скверный негодяй? Не смѣешь остаться.