Я задыхался отъ стыда. Я бросился на кровать, закрылъ лицо руками, и сталъ думать:
-- Ахъ, Господи! возможно ли это?
А мать между тѣмъ кричала все громче и громче:
"Ахъ болванъ!... Ахъ негодяй!...."
Отецъ старался успокоить ее, для чего потребовалось не мало времени. Слезы текли по моимъ щекамъ. Только къ часу ночи все смолкло въ избѣ, но я не спалъ, я былъ слишкомъ несчастливъ и думалъ:
-- Вотъ что... послѣ десяти лѣтъ труда другіе уходятъ.... а я остаюсь: плачу долги за семейство, отдаю все до послѣдней копѣйки, чтобы поддержать стариковъ; и за то, что я не хочу жениться на этой дѣвушкѣ, чтобы взять ея имѣніе, за то, что не хочу жениться на коноплянникѣ, я ужь никуда не гожусь; я сталъ какимъ-то Николаемъ, скотиной, негодяемъ!
Я чувствовалъ негодованіе. Маленькій Этьенъ сладко спалъ подлѣ меня. Я же не могъ сомкнуть глазъ, все это лѣзло мнѣ въ голову, потъ покрывалъ все тѣло; я задыхался на чердакѣ, и мнѣ недоставало воздуха.
Наконецъ, часа въ четыре, я всталъ и вышелъ. Отецъ не спалъ, и спросилъ меня:
-- Это ты, Мишель? Ты уходишь?
-- Да, батюшка, ухожу.