Наконецъ отецъ замолкъ; звуки рылей еще продолжались; а Шовель сказалъ:
-- Жанъ-Пьеръ, вы спѣли хорошо!... Вы спѣли такъ, какъ пѣли наши старики, потому что вы чувствовали все это; и всѣ наши отцы, наши дѣды, и всѣ мужчины и женщины, наши предки, уже лѣтъ тысячу все это чувствовали!
Видя, что всѣ молчатъ, онъ вскричалъ:
-- Но старой пѣсни теперь конецъ... Надо начать другую!
Всѣ мы присутствующіе, всѣ до одного, вскочили и закричали:
-- Да, надо начать другую пѣсню... мы слишкомъ много терпѣли!
-- Другое настанетъ скоро! сказалъ Шовель.-- Тетушка Катерина просила насъ не кричать; она права, здѣсь это ни къ чему не ведетъ!
Послѣ этого мэтръ Жанъ одинъ началъ густымъ басомъ пѣсню кузнецовъ. Валентинъ возвратился, и мы оба поддержали его; пѣсня эта немного насъ развеселила, хотя она была тоже грустная, но за то въ ней была сила; въ припѣвѣ говорилось, что кузнецъ куетъ желѣзо!... Подъ этимъ можно было подразумѣвать многое, и потому всѣ улыбались.
Въ этотъ день было спѣто много хорошихъ пѣсенъ! Но пѣсню батюшки мнѣ не забыть никогда, и до сихъ поръ, припоминая ее, я восклицаю:
-- О великій, святой годъ! Пусть тѣ изъ крестьянъ Франціи, которымъ достаетъ духа отвергать его, выучатъ пѣсню своихъ отцовъ, и если эта пѣсня не тронетъ ихъ,-- то пусть они сами, дѣти ихъ и потомки поютъ ее еще разъ на барщинѣ; можетъ быть, тогда они поймутъ ее, и неблагодарность ихъ будетъ вознаграждена.