И всѣ присутствующіе вскричали:
-- Да!... да!... это пѣсня крестьянъ! Жанъ-Пьеръ спой-ка ее.
Я не зналъ, что батюшка хорошо пѣлъ, я никогда его не слыхивалъ. Онъ отвѣчалъ:
-- Я все забылъ!.... Не помню даже какъ и начинается!...
Но такъ какъ его просилъ Шовель, и мэтръ Жанъ утверждалъ, что никогда никто лучше Жана-Пьера не пѣлъ, то онъ, покраснѣвъ и опустивъ глаза, тихо кашлянулъ и сказалъ:
-- Такъ какъ вы непремѣнно этого желаете... ну такъ я постараюсь припомнить.
И онъ тотчасъ же запѣлъ, подъ звуки рылей, пѣсню крестьянъ, и запѣлъ такимъ жалобнымъ голосомъ, что казалось будто передъ нашими глазами бѣдные старики прежнихъ временъ обработывали землю, съ женами, впряженными въ сохи; а грабители солдаты отнимали у нихъ жатву; будто огонь охватывалъ ихъ соломенныя деревни, и хлѣба улетали искрами, жены и дочери были увлечены на неправильный путь; и будто представлялись намъ голодъ, болѣзни, казни!... Все это тянулось, тянулось безъ конца!
Я же, несмотря на вино, съ третьяго куплета уже лежалъ лицомъ на столѣ и рыдалъ, въ то время какъ Летюмье, Гюре, Кошаръ, мэтръ Жанъ и двое или трое изъ присутствующихъ пѣли припѣвъ, въ родѣ того какъ поютъ на похоронахъ своихъ родителей.
Маргарита тоже пѣла. Голосъ ея раздавался какъ жалоба женщины, которую впрягаютъ въ соху и увлекаютъ въ развратъ; отъ этого пѣнія волосы поднимались дыбомъ.
Взглянувъ вокругъ себя, я увидалъ, что всѣ мы блѣднѣе мертвецовъ. Шовель въ концѣ стола сидѣлъ съ стиснутыми губами, и смотрѣлъ волкомъ.