Она оставалась въ моихъ объятіяхъ, обвивъ шею мою руками; я чувствовалъ, какъ все тѣло ея вздрагивало отъ рыданій; слезы ея текли по моимъ щекамъ! Ахъ, какъ я любилъ ее, и какъ желалъ бы удержать ее для себя! Гордо восклицалъ я въ душѣ: "Пусть попробуютъ ее отнять у меня!" А между тѣмъ надо было отпустить ее, отецъ былъ ея главой.
Долго плакала Маргарита; потомъ она побѣжала вытерѣть лицо полотенцемъ, и засмѣясь сказала мнѣ:
-- Какая я глупая! неправда ли, Мишель? Можно ли плакать изъ-за такихъ вещей!
Я не говорилъ ни слова, и смотрѣлъ на нее съ такой любовью, но она не обращала на это никакого вниманія!
-- Ну, сказала она, взявъ меня за руку,-- идемъ!
И мы вышли.
Большая зала Трехъ Голубей была полна народомъ. Но мнѣ нѣтъ охоты описывать вамъ поцѣлуи мэтра Жана, тетушки Катерины, Николь и любезности нотаблей: долговязаго Летюмье, старика Риго, Гюре. Въ этотъ день харчевня не очищалась отъ бараканцевъ до девяти часовъ вечера; мужчины, женщины, дѣти входили и выходили, поднимая свои шляпы,
Фуражки, покачиваясь и крича такъ, что ихъ слышно было до самого Сентъ Жана. Стаканы; бутылки, кружки звенѣли и, посреди шума, густой басъ мэтра Жана раздавался съ безконечными взрывами хохота. Пиръ былъ необыкновенный.
Я же, видя все это, думалъ:
"Какой я негодяй! Вся деревня радуется счастью Маргариты и Шовеля, всѣ довольны, а я грущу до смерти... это скверно!"