Валентинъ одинъ былъ со мною, и говорилъ;
-- Наступило свѣтопредставленіе; теперь сволочь отправляется ко двору.... сеньоры смѣшаны съ голяками.... ничто не уважается ... назначаютъ кальвинистовъ вмѣсто христіанъ... Наступаетъ конецъ свѣта.
И я соглашался съ нимъ, вслѣдствіе своей страшной тоски. Вся бодрость моя исчезла. Я не могъ оставаться тутъ въ толпѣ; сама Маргарита была принуждена отступить въ кухню, куда и входили нотабли поздравлять ее. Я взялъ шапку и вышелъ. Я шелъ Богъ знаетъ куда,-- куда глаза глядятъ, кажется, черезъ поля къ большой дороги.
Погода стояла недѣли двѣ превосходная; овесъ начиналъ зацвѣтать, рожь начинала зрѣть. Вдоль изгороди щебетали травнички, а въ поднебесьѣ плавали жаворонки съ своимъ вѣчнымъ весельемъ и музыкой. Солнце и мѣсяцъ не останавливались ради меня. Отчаяніе мое было ужасно.
Раза три, четыре я садился на окраину дороги, склонивъ голову на руки и думалъ; во чѣмъ болѣе я думалъ, тѣмъ болѣе усиливалась моя тоска; я ничего болѣе не видѣлъ, ни впереди, ни сзади, какъ разсказываютъ о несчастныхъ погибающихъ на морѣ, которые видятъ только небо да воду, и восклицаютъ:
-- Кончено!... теперь надо умирать!..
Вотъ что я думалъ. До всего остальнаго мнѣ не было дѣла.
Наконецъ, къ ночи, самъ не зная какъ, я вернулся въ деревню, и пришелъ домой. Вдали, въ другомъ концѣ улицы, крики и пѣніе продолжались. Я слушалъ думая:
"Кричите.... пойте.... такъ и слѣдуетъ!.. жизнь такъ жалка!..."
Тутъ я вошелъ домой. Батюшка и матушка пряли и плели, сидя на маленькихъ скамеечкахъ. Я поздоровался съ ними Отецъ, взглянувъ ни пеня, вскричалъ;