-- Ну такъ теперь я буду работать для тебя! Такъ какъ все улетаетъ, и у меня ничего но остается, то я стану трудиться для тебя; и можетъ быть ты будешь счастливѣе: отъ тебя не уѣдетъ та, которую ты полюбишь, и мы всѣ будемъ жить вмѣстѣ!
Послѣ этого я раздѣлся, легъ подлѣ него, и всю ночь продумалъ о своемъ несчастій, повторяя себѣ, что надо крѣпиться, что никто не долженъ знать о моей любви къ Маргаритѣ; что это стыдно; что мужчина долженъ быть мужчиною, и все въ этомъ родѣ! А на слѣдующій день, рано утромъ, я спокойно пошелъ на кузницу, рѣшившись быть твердымъ. Это облегчило меня.
И въ этотъ день продолжались поздравленія, и поздравляли не одни только бараканцы, но и всѣ городскіе нотабли: чиновники мэрства, разные секретари, канцелярскіе и Богъ знаетъ еще кто?
Вся эта ватага людей незнакомыхъ Маргаритѣ, шла вереницей въ трехугольныхъ шляпахъ, въ огромныхъ напудренныхъ парикахъ, въ ратиновыхъ платьяхъ, шелковыхъ чулкахъ, въ жабо и кружевахъ; они шли точно ласточки, вьющіяся осенью вокругъ колоколенъ; они шли поздравить дѣвицу Маргариту Шовель, дочь вашего депутата въ общее собраніе всѣхъ сословій. У нихъ былъ такой радостный видъ, какъ будто выборы наши касались и ихъ. Что за гадость! Вся харчевня и окрестности наполнились запахомъ мускуса и ванили Съ тѣхъ поръ мнѣ часто приходило въ голову, что вотъ настоящія кукушки,являющіяся въ гнѣздо, когда оно уже готово, но неприносящія никогда ни соломенки, чтобы устроивать его. Они всего болѣе заботились о томъ, чтобы воспользоваться безъ труда, и достать поклонами хорошія мѣста. Передъ выборами они не захотѣли бы и поздороваться съ нами, а теперь явились предложить намъ свои услуги, разсчитывая, что Шовель въ Версали въ состояніи будетъ отплатить имъ вдвое или втрое. Охъ плуты! При одномъ видѣ ихъ, у меня кровь закипала.
Мы съ Валентиномъ, работая въ кузницѣ напротивъ, видѣли въ открытыя окна всѣ ихъ кривлянья въ то время, какъ ихъ принимали мэтръ Жанъ, Маргарита и тетушка Катерина. Валентинъ, пожелтѣвъ отъ негодованія, говорилъ мнѣ:
-- Посмотри, вотъ синдикъ такой-то, или, хранитель печати такой-то кланяетсяю.. Посмотри-ка на него; вотъ какъ надо кланяться. А теперь онъ беретъ изъ табакерки на палецъ макубскаго табаку, и смахиваетъ кончикомъ ногтя табакъ упавшій на жабо; этому онъ выучился у его преосвященства кардинала; но это не мѣшаетъ и въ кабакѣ; это льститъ дочери господина депутата Шовеля. Теперь онъ поворачивается на каблукахъ, чтобы раскланяться съ другими.
Валентинъ смѣялся, а я билъ по наковальнѣ никуда не глядя; я задыхался отъ злости. Тутъ я еще болѣе понялъ разстояніе между Маргаритой и мной: бараканцы еще могли ошибиться насчетъ важности депутата третьяго сословія въ общее собраніе, но эти господа знали что это такое, и не стали бы кланяться и любезничать изъ-за пустяковъ. Маргаритѣ стоило только выбрать! Думая объ этомъ, я находилъ даже, что она ошиблась бы, если бы вздумала выйти замужъ за кузнечнаго ученика, вмѣсто сына совѣтника или синдика; да, это казалось мнѣ естественнымъ, и тѣмъ болѣе приводило меня въ отчаяніе.
Какъ бы то ни было, но этимъ зрѣлищемъ пришлось любоваться до пяти часовъ вечера.
Маргарита уѣхала въ эту же ночь въ почтовомъ экипажѣ. Мэтръ Жанъ давалъ ей свой чемоданъ; это былъ большой чемоданъ, покрытый коровьей шкурой, который онъ наслѣдовалъ отъ своего тестя Дидье Ронеля; чемоданъ валялся на чердакѣ лѣтъ тридцать, и мнѣ было поручено придѣлать къ нему желѣзные углы для большей прочности. Втеченіи этого дня, мнѣ разъ двадцать приходило въ голову разбить его молотомъ; но вспоминая, что я работаю для Маргариты, и что это вѣроятно послѣдняя моя услуга ей, слезы наполняли мои глаза, и я продолжалъ работу съ любовью, возможною только въ девятнадцать лѣтъ; работѣ конца не было, постоянно что побудь надо было подпилить, или пригнать шарнеръ. Тѣмъ не менѣе, за нѣсколько минутъ до пяти часовъ, дѣлать въ чемоданѣ было болѣе нечего: замокъ ходилъ отлично, пробойникъ для висячаго замка опускался самъ, все было въ исправности.
Маргарита вышла, и я видѣлъ, какъ она вошла къ себѣ домой. Я сказалъ Валентину, что усталъ, и чтобы онъ потрудился снести чемоданъ къ Шовелю. Онъ взвалилъ его на плечи о тотчасъ же пошелъ. Я же совершенно подавленный, не имѣлъ силы идти туда, и быть еще разъ наединѣ съ Маргаритой; я чувствовалъ, что выкажу свое отчаяніе. Поэтому я надѣлъ куртку и пошелъ въ харчевню. Къ счастью, всѣ чужіе разошлись. Мэтръ Жанъ съ раскраснѣвшимися щеками и разгорѣвшимися глазами праздновалъ славу Трехъ Голубей; онъ говорилъ, отдуваясь, что никогда никакая другая харчевня не удостоивалась такой почести, и тетушка Катерина думала точно также.