Все, что я вамъ разсказывалъ до сихъ поръ, мэтръ Жанъ, совершенно вѣрно; оно покажетъ вамъ, что эти громкія слова и фразы, эти цвѣты, какъ говорятъ, совершенно безполезны. Послѣдній бараканецъ, нелишенный здраваго смысла, все можетъ ясно увидѣть, и всѣ эти хитросплетенія хорошаго стиля безполезны и даже вредны для ясности. Все можетъ быть объяснено весьма просто:-- Вы хотите этого?-- Я хочу этого!-- Вы окружаете насъ солдатами!-- Парижане на нашей сторонѣ!-- У васъ есть порохъ, ружья, пушки, швейцарскіе наемщики и т. д.-- У васъ только наши полномочія! Но намъ надоѣли грабежи, нищенство и воровство.-- Вы думаете что сила на вашей сторонѣ?-- Ну мы посмотримъ!
Вотъ сущность дѣла; всѣ эти слова и рѣчи ровно ни къ чему не служатъ, когда право и справедливость очевидны. Надъ нами издѣваются... Доберемся до сущности дѣла... Мы платимъ и хотимъ знать, что дѣлаютъ съ нашими деньгами. А прежде всего мы хотимъ платить, какъ можно меньше. Дѣти наши берутся въ солдаты, мы хотимъ знать, кто ихъ начальники, и отчего люди эти ихъ начальники, и какая намъ отъ этого польза.
Теперь станемъ продолжать.
Дворянство разсчитывало на войско, оно все хотѣло сдѣлать силой и отвергало наши предложенія. Такимъ образомъ, въ собраніи нашемъ 10 іюня, послѣ чтенія конференцій нашихъ комиссаровъ съ комиссарами дворянства, Мирабо сказалъ, что депутатамъ общинъ нельзя болѣе дожидаться; что на насъ лежитъ выполненіе обязанностей, и что пора приниматься за дѣло; что одинъ членъ депутаціи Парижа хочетъ предложить намъ нѣчто чрезвычайно, важное, и что онъ совѣтуетъ собранію выслушать его.
Членъ этотъ былъ аббатъ Сійесъ, южанинъ, человѣкъ лѣтъ сорока. Онъ говоритъ дурно, и голосъ у него слабъ, но мысли его чрезвычайно хорошо. Вы знаете, я продалъ много его брошюръ; онѣ оказали хорошее вліяніе.
Вотъ что сказалъ онъ, когда водворилась тишина:
"Съ самаго начала общаго собранія всѣхъ сословій, депутаты общинъ держали себя откровенно и спокойно; они относились къ дворянству и высшему духовенству съ уваженіемъ, тогда какъ привлллегированныя сословія отвѣчали имъ лицемѣріемъ и увертками. Собраніе не можетъ пребывать долѣе въ бездѣйствіи, не измѣняя своимъ обязанностямъ и пользѣ своихъ избирателей; пора же, наконецъ, что нибудь дѣлать; надо чѣмъ нибудь порѣшить споръ. Дворянство отказывается засѣдать вмѣстѣ съ нами, но если одно сословіе отказывается дѣйствовать, этимъ оно еще не можетъ заставить другія бездѣйствовать? Нѣтъ! Слѣдовательно собранію ничего болѣе не остается, какъ пригласить въ послѣдній разъ членовъ обоихъ привилегированныхъ сословій составить общее изъ всѣхъ сословій собраніе съ равнымъ для каждаго депутата правомъ голоса. Въ случаѣ же ихъ отказа мы можемъ обойтись и безъ нихъ".
На это Мирабо замѣтилъ, что вообще намъ слѣдуетъ остерегаться и быть готовыми противостать всякимъ ухищреніямъ со стороны дворянства и духовенства.
Второе засѣданіе было въ тотъ же день, отъ пяти до восьми часовъ; предложеніе аббата Сійеса было принято, и въ тоже время рѣшено послать королю адресъ, чтобы объяснить ему причины нашихъ резолюцій.
Въ пятницу, 12-го іюня, надо было сообщить двумъ другимъ сословіямъ о томъ, на что мы рѣшились, и составить адресъ королю. Г. Малуэ предложатъ проектъ адреса, написаннаго сильнымъ и мужественнымъ слогомъ, но наполненнаго лестью. Волней, который, какъ говорятъ объѣздилъ и Египетъ, и Святую землю, отвѣчалъ ему: "Поостережемся этихъ похвалъ, подсказанныхъ лестью, и порожденныхъ корыстолюбіемъ. Мы здѣсь въ царствѣ пронырства и интриги; воздухъ, которымъ здѣсь дышатъ, развращаетъ сердца! Увы! кажется, представители народа уже заразились имъ"... Онъ продолжалъ все въ этомъ родѣ, и Малуэ не нашелся ничего отвѣчать ему.