Видя, что я не лишенъ здраваго смысла, и что намъ надоѣло позволять обирать себя, онъ давалъ росписку, бормоча подъ носъ:
-- Вотъ и дѣлайте одолженіе людямъ! дѣлайте одолженіе!
А я стоя за его кресломъ, смотрѣлъ, вѣрно ли онъ записываетъ. "Столько-то на уплату процентовъ, столько-то на уплату капитала!." Я смотрѣлъ въ оба; я понималъ, что значитъ быть въ рукахъ подобнаго плута!
Когда я выходилъ отъ него, отецъ, остававшійся всегда у дверей, постоянно говорилъ мнѣ:
-- Ты спасаешь насъ, Мишель. Ты поддержка всего семейства.
-- Вотъ кто старшій!... восклицалъ онъ дома, обращаясь къ братьямъ и сестрамъ.-- Вотъ кто спасаетъ насъ отъ нужды. Онъ кое-что знаетъ, а мы ничего. Его надо всегда слушать. Безъ него, мы были бы всю жизнь несчастными существами, покинутыми Богомъ.
Къ несчастью, это была совершенная правда. Что могутъ сдѣлать несчастные, которые не умѣютъ даже читать? Что могутъ они сдѣлать съ какимъ нибудь Робэномъ?... Имъ поневолѣ приходится быть постоянно во власти подобныхъ людей.
Намъ понадобилось болѣе года, чтобы выплатить три луи и получить обратно росписку. Подъ конецъ Робэнъ сталъ говорить, что мы заставляемъ его писать слишкомъ много росписокъ и платимъ ему черезчуръ мелкими суммами. "Хорошо, отвѣчалъ я, мы можемъ свидѣтельствовать уплату этихъ денегъ у судьи", и Робэнъ успокоился.
Когда я, наконецъ, принесъ росписку, мать чуть не прыгала отъ радости. Ей хотѣлось бы самой прочесть ее, и она поминутно восклицала:
-- Все кончено! Навѣрное кончено! Ты увѣренъ, что все кончено, Мишель?