-- Вотъ вы намъ страху-то нагнали! И что это за страшное ваше житье, Шовель! И охота вамъ такъ маяться -- того и гляди вздернутъ, я и двухъ недѣль не прожилъ бы подъ такимъ страхомъ.
-- Да и я тоже, заговорила тетка Катерина.
Мы всѣ были согласны съ этимъ; онъ одинъ только улыбался.
-- Все это пустяки! сказалъ онъ, усаживаясь,-- все дѣло шутками кончилось. Будь это лѣтъ десять-пятнадцать назадъ,-- ну, была бы бѣда! Вотъ тогда такъ меня точно преслѣдовали, тогда надо было держать ухо востро, чтобъ не попасться съ кельнскими или амстердамскими изданіями, тогда я могъ бы однимъ прыжкомъ очутиться не въ Баракахъ, а на галерахъ, и случись это нѣсколько лѣтъ назадъ -- меня повѣсили бы, не говоря худого слова. Да, тогда было опасно; но и теперь меня арестуютъ надолго; рукъ и ногъ лишь не переломаютъ, чтобы я показалъ на своихъ сообщниковъ.
-- А все таки вамъ было не по себѣ, Шовель, сказалъ Жанъ,-- у васъ было что нибудь запрятано въ корзинкахъ?
-- Разумѣется!.... вотъ что у меня было, сказалъ онъ, выбрасывая на полъ пачку газетъ.-- Посмотрите-ка, до чего мы дошли!
И мы зачитались газетъ чуть не до полуночи, затворивши ставни и двери; я думаю, что вамъ будетъ пріятно, если я передамъ кое-что изъ этой старины. Умиляешься, когда видишь, какъ добрые люди поддерживали другъ друга.
Дворянство и провиціальные парламенты вездѣ дѣйствовали за-одно и сопротивлялись созванію генеральныхъ штатовъ. Въ Франшь-Конте безансонское населеніе разогнало свой парламентъ за то, что онъ сопротивлялся королевскому указу и объявлялъ, что дворянскія земли должны быть естественнымъ образомъ изъяты отъ налоговъ; такой порядокъ ведется уже тысячу лѣтъ и долженъ держаться во вѣки вѣковъ.
Въ Провансѣ большинство дворянства и парламентъ протествовали противъ королевскаго указа о сознаніи тѣхъ же генеральныхъ штатовъ. Тогда мы въ первый разъ услыхали имя Мирабо, дворянина, котораго его братья знать не хотѣла, и который стоялъ за-одно съ третьемъ сословіемъ. Онъ говорилъ, что "эти протесты парламентовъ, были и безполезны, и неприличны, и незаконны." Мы и не запомнимъ человѣка, который говорилъ бы такъ сильно, справедливо и возвышенно. По мнѣнію другихъ, онъ былъ не довольно благороденъ; они не пускали его на свои совѣщанія; нечего сказать -- разумны были люди.
Народъ возставалъ вездѣ: въ Реннѣ, въ Бретани дворянство убивало мѣщанъ, которые стояли за указъ, но больше всѣхъ гибла молодежь, извѣстная своею храбростью. Мѣщане были не сильны; они призывали къ себѣ на помощь своихъ собратій изъ другихъ городовъ своей провинціи, и вотъ какъ имъ отвѣчала нантская и анжерская молодежь, спѣшившая къ нимъ ускоренными переходами: "мы содрогнулись отъ негодованія, узнавши объ убійствахъ, совершающихся въ Реннѣ; мы созваны всеобщимъ крикомъ мщенія и негодованія; сознавая, что благодѣтельныя распоряженія нашего августѣйшаго короля, клонящіяся къ освобожденію отъ рабства его вѣрныхъ подданныхъ третьяго сословія, встрѣчаютъ себѣ отпоръ только со стороны того своекорыстнаго дворянства, которое знаетъ только одинъ гнусный оброкъ, и желало бы также взимать его и съ послѣдующихъ поколѣній, мы, вдохновленные чувствомъ собственной силы и стремленіемъ расторгнуть послѣднее звѣно сковывающей насъ цѣпи, рѣшились выступить въ достаточномъ количествѣ и заставить замолчать этихъ господъ. Мы протестуемъ заранѣе противъ всевозможныхъ постановленій, которыя обвинили бы насъ въ бунтѣ: намѣренія наши совершенно чисты, мы клянемся всѣ честью и родиной, что если мы попадемся по несчастью въ руки неправеднаго судилища,-- мы клянемся, что сдѣлаемъ все, что внушаютъ природа, храбрость и отчаянье человѣку ради его собственнаго спасенія Подписано въ Нантѣ, въ залѣ биржи, 27 января 1789 года".