На церкви Святого Игнатия пробило одиннадцать часов, потом полночь.
Христина Эвиг все продолжала идти: она прошла через переулки Печатни, Мушкеля, Винного Рынка, Старых Боен, оврагов Епископства.
Сто раз говорил себе граф в отчаянии, что это ночное преследование не могло привести ни к чему, что у безумной не было никакой цели; но, подумав затем, что она была его последней надеждой, он продолжал следовать за ней, переходя с места на место, останавливаясь возле тумбы, в углублении стены, потом снова пускался в неизвестное странствование, совсем как бездомное животное, слоняющееся наугад среди темноты.
Наконец, около часу утра Христина снова вышла на площадь Епископства. Погода, казалось, немного разъяснилась, дождь более не шел, свежий ветер подметал площадь, а луна, то окруженная темными тучами, то сверкавшая во всем своем блеске, преломляла свои лучи, чистые и холодные, как стальные клинки, в тысячах луж между булыжниками.
Безумная спокойно села на край водоема, на том же самом месте, которое она занимала несколько часов тому назад. Долго просидела она в той же позе, с угрюмым взором, с лохмотьями, облепившими ее худое туловище.
Граф потерял все свои надежды.
Но в одно из тех мгновений, когда луна выплыла из туч, озарив бледным светом молчаливые здания, безумная вдруг встала, вытянула шею, а полковник, следивший за направлением ее взгляда, увидел, что он погружен в переулок Старого Железа, шагах в двухстах от водоема.
В ту же минуту она метнулась, как стрела.
Граф уже шёл вслед за нею, углубляясь в беспорядочную груду высоких и старых развалившихся домов, над которыми возвышалась церковь Святого Игнатия.
У безумной, казалось, были крылья: раз десять граф чуть был не терял ее из виду, до того быстро подвигалась она по этим извилистым переулкам, загромождёнными тележками, кучами навоза и вязанками дров, сваленных у дверей, в виду приближающейся зимы.