- Да.
- Помнишь ли ты, Теодор, песенку Луизы?
В эту минуту все воспоминания нашей юности встали с такой живостью в моем уме, что я почувствовал, что бледнею; не говоря ни слова, я снял со стены мою скрипку и принялся играть песенку Луизы, но так тихо... так тихо... что мне казалось, будто слышу ее один я.
Жорж слушал меня, устремив взгляд перед собой; при последней ноте он поднялся и, крепко держа меня за руки, долго смотрел на меня.
- Вот еще доброе сердце, - сказал он, как бы разговаривая сам с собой. - Она обманула тебя, не так ли? Она предпочла господина Станислава, - за его брелоки и за его несгораемый шкаф?
Плача, я упал на стул.
Тайфер обошёл три или четыре раза вокруг комнаты и, вдруг остановившись, молчаливо начал рассматривать мою гитару, потом снял ее со стены... Его пальцы коснулись ее струн, и я был поражен странной четкостью нескольких мимолетных нот, взятых им; но Жорж отбросил инструмент, издавший при этом жалобный вздох; лицо Жоржа сделалось мрачным, он закурил папиросу и пожелал мне спокойной ночи.
Я слушал, как он спускался по лестнице. Шум его шагов отдавался в моем сердце.
Через несколько дней после этого я узнал, что капитан Тайфер поселился в комнате, выходившей на Герцогскую площадь. Можно было видеть, как он курил на балконе свою трубку, но он не обращал ни на кого внимания. Он никогда не посещал офицерского кафе. Его единственным развлечением была верховая езда, прогулка вдоль Мааса, по самому берегу.
Всякий раз, как капитан встречался со мной, он кричал мне издали: