Но он... он, которого отделяла от бездны лишь ширина кирпича, какой ужас должен был поразить его!
Его колени подкосились... его руки уцепились за стену... Я снова приблизился... огромная летучая мышь, спугнутая светом, зачертила свои мрачные круги вокруг гигантских стен, похожая на черную крысу с угловатыми крыльями, плавающую в пламени... а вдали... совсем вдали волны Рюммеля засверкали в безбрежности.
- Пощади! - закричал убийца разбитым голосом. - Пощади!
У меня не хватило мужества продолжать его пытку, и я бросил факел в пространство.
Он падал медленно, качая во мраке размётанное пламя, озаряя поочерёдно уступы пропасти и осыпая кустарники снопами сверкающих искр.
Он уже сделался маленькой точкой среди мрака, как вдруг какая-то тень, быстро, как молния, мелькнула между ним и мною.
Я понял, что правосудие совершилось.
Когда я снова поднимался по лестнице амфитеатра, мне попалось что-то под ногу; я нагнулся: это была моя шпага. Кастаньяк, со свойственным ему вероломством, решил заколоть меня моей собственной шпагой, чтобы заставить поверить в самоубийство.
Кроме того, дверь моей комнаты была взломана, моя кровать - перерыта, мои бумаги - разбросаны: он сделал на меня нападение по всем правилам.
Это обстоятельство окончательно рассеяло чувство невольной жалости, внушенной мне кончиной этого негодяя.