Несколько дней сряду бабушка немножко дулась на старшую свою внучку за несогласие с ее мнением. Она пробовала по временам завести опять тот же разговор с ней, но Оленька искусно отклоняла его. Ее мнение не ехать ни за что первой к княгине -- окрепло в эти дни. Самая мысль о сближении с ней, о вероятности встречи с князем, приводила ее в сильное волнение. А ехать самой туда, где она могла ожидать этой встречи, казалось ей неприличным и недостойным ее. Она не могла и не хотела объяснить всего бабушке. Предлог, выдуманный вдруг, среди разговора с ней, приходился кстати, и она держалась за него, избегая споров по этому случаю, чтоб не проговориться. Так как она все еще чувствовала себя нехорошо, то по вечерам не ходила гулять и не ездила кататься с бабушкой. Случилось раз, что день был нежаркий, и старушка раньше обыкновенного приказала заложить коляску и поехала с детьми и гувернанткой прокатиться подальше, сказав, что воротится только к чаю.
Оленька осталась совсем одна в доме; она взяла сначала какую-то книгу, но скоро оставила ее и сидела ничего не делая, в покойном кресле у отворенной на террасу двери. Она задумалась о тех переменах, которые произошли в ней и в ее жизни, между тем как все вокруг оставалось по прежнему. Мысли ее невольно перешли на недавнее счастливое время, воспоминания замерли, взор ее, бродивший по окружавшим предметам, остановился: сильное и горькое чувство настоящего выгнало из сердца грусть по прошедшем.
Мысли девушки были прерваны стуком подъезжавшего экипажа; она подумала, что бабушка возвращается домой раньше, чем хотела, и позвонила, чтоб приказать поспешить чаем. Человек доложил ей, что приехала не бабушка, а княгиня Наталия Дмитриевна Горбатова.
При этом имени, при мысли, что через минуту она встретится лицом к лицу с матерью князя, Оленька сначала просто потерялась. Она не в силах была встать с кресел и только проговорила тихонько: "Скажи, что я одна дома, и проси". Она старалась собраться с силами и придумать, что с ней говорить; но мысли путались и вертелись в ее голове, не оставляя ничего ясного, кроме неприятного ожидания страшной встречи. Послышались шаги в зале; Оленька встала, опираясь на ручку кресла; она вспомнила, что ей надо встретить гостью; она пошла машинально вперед. Княгиня остановилась в дверях, и взглянула на бледное лицо девушки, на ее черное суконное платье: все, что было горького в положении Оленьки, разом поразило ее в эту минуту. У княгини было доброе сердце, ей стало жаль Оленьку, очень жаль; она подошла к ней скорыми шагами, взяла ласково за обе руки, хотела ей сказать что-нибудь в утешение, но не нашлась и только с чувством ее поцеловала. На глазах княгини навернулись слезы, Оленька заплакала, и ей вдруг стало легко и свободно; смущение и робость ее исчезли, она забыла все, что было странного между нею и этой женщиной; она видела только ее участие, она почувствовала к ней доверие и не боялась ее более.
Княгиня сама позабыла все в эту минуту, ей просто жаль было этой молодой девушки; ее поразило выражение глубокой безотрадной грусти на ее лице; ей хотелось утешить ее. Втайне что-то влекло их обеих друг к другу, и это внутреннее сочувствие их придавало много жизни и чувства самому простому разговору их между собой.
Напрасно бы Оленька придумывала прежде, что говорить с княгиней: их теперешний разговор был не похож ни на один из тех, которые ей приходилось вести с посторонними людьми: они говорили, как будто давно знали и любили друг друга. Княгиня расспрашивала ее об ее делах, о новых ее занятиях и обязанностях; она отвечала ей откровенно, говоря ей просто правду. Наконец, разговор зашел о бабушке. И тут она не скрыла ничего.
-- Я слышала, что Марья Ивановна теперь с вами, скажите, надолго ли? Как вы намерены жить, где, у кого? -- спросила княгиня не из любопытства, а с участием, вдумываясь в положение осиротевшего семейства.
-- Бабушка была так добра, что согласилась жить с нами.
-- Это конечно теперь всего лучше. Я мало знаю ее, но, кажется, она очень добра. Нашли ли вы в ней подпору? Может ли она помочь вам советами, где нужно, знает ли она дела? Я думаю, у вас самих с непривычки голова кругом идет от этих дел: они внове так трудны.
Она расспрашивала Оленьку о ее сестрах, о воспитании их, далеко еще не оконченном и которое теперь оставалось на ее попечении. Разговор ее с Оленькой был прерван возвращением бабушки и детей. Княгиня очень учтиво и почтительно обошлась со старушкой, напомнила ей прежнее знакомство, наговорила ей много приятного. Марье Ивановне угодить было нетрудно: стоило только польстить ее маленькому, добродушному самолюбию. Старушка удивилась, когда, приехав с прогулки, застала княгиню у Оленьки и узнала, что она уже более часу сидит у ее внучки, но княгиня объяснила ей, что она дожидалась ее, и довольная этим, старушка простила Оленьке, что она переспорила бабушку. Марья Ивановна с этих пор получила к внучке своей некоторое уважение. "Стало быть, она стоит того, когда старухи ездят к ней первые", -- подумала она.