Глава XVIII.
Счастье возможно.
Случилось, что в то время, когда Юлия Федоровна поехала отвозить Оленьку, пришла оказия из Москвы в Воздвиженское и привезла письмо от князя Юрия к матери. Княгиня еще под влиянием приятного впечатления, которое произвела на нее Оленька, прочла письмо сына и осталась им довольна. А письмо это, впрочем, было не очень весело, но в нем говорилось о делах, в нем чувствовались признаки характера и воли, и не было ни малейшего намека на сердечную тайну. Долго в голове матери ходили разные мысли и воспоминания. Никогда материнские надежды ее не были так сильны и так основательны, как теперь; она понимала, что теперь или никогда решится жизнь его. Она серьезно подумала о любви его к Оленьке. Она знала теперь Оленьку и понимала, что любить ее можно было глубоко и сильно. Может быть силой этого чувства, которое так благотворно в молодые лета, сын ее сделался другим человеком. Может быть, эта любовь, которую она сочла за вздор, вызвала в груди его те силы, которых ничто до сих пор не могло возбудить, может быть эта девушка, о которой она запрещала ему думать, одна только могла привязать его к жизни, открыв ему в ней цель и значение? Княгиня спросила себя: зачем она помешала их счастью, зачем она его расстроила? И в первый раз совесть упрекнула ее за гордость и тщеславие. Она созналась перед собой, что искала для сына своего не той женщины, которая, кротким влиянием любви, добра и простоты, дала бы ему, с верой в счастье, надежду на жизнь, а той, которая знатностью рода, богатством и всем, что люди ценят так высоко и что так пусто в самом деле, была бы ровней князю Горбатову. Она созналась, что семейное счастье Юрия было у нее второстепенной мыслью в задуманном ею браке; она искала для него новых связей, чтоб втянуть его в службу и деятельность. И все это было гордость, тщеславие, пустота!
Княгине стало совестно перед сыном и перед собой. Одной с этими мыслями ей было тяжело и непокойно на душе; она ушла из своей комнаты в гостиную, думая увидеть там Юлию Федоровну. Но в гостиной было так же пусто, Юлия Федоровна еще не возвращалась, один попугай дремал в своей клетке. Спросонья, услыхав шаги, он пробормотал: "Юрий, это ты?", -- подражая так верно голосу княгини, что она невольно вздрогнула, услышав имя сына, сказанное ее голосом. Она вышла на террасу. Было уже поздно, но ночи в начале лета светлы, заря с зарею сходится, и небо почти синее над головой княгини, сияя бледными звездами, по краям, на западе и востоке, светлело первыми и последними лучами дня. Тишина и вид красоты в природе всегда успокаивают душу, настраивая ее на свой лад; на сердце у княгини постепенно становилось светлей; теплое материнское чувство заговорило заодно с чувством справедливости; она прогнала гордые мысли, простилась с прежними планами и желаниями и сказала себе, что хочет только счастья своего сына.
Два дня спустя Оленька опять ехала по приглашению княгини в Воздвиженское. Княгиня была в саду, когда она приехала. Оленька застала ее в тени липовой аллеи, где она укрылась от солнца. Она очень обрадовалась Оленьке и поцеловала ее с чувством.
-- Я боялась, что вы не будете, -- сказала она ей: -- нынче так жарко, отдохните: я боюсь, что дорога по солнцу вас утомила. Я так хотела вас видеть, что не разочла этого, -- прибавила она, усаживая ее подле себя и ухаживая за ней.
Оленька точно устала, и голова ее немного кружилась; несколько минут она отдыхала молча. Спокойствие тихого дня в тени старых дерев, которые закрывали ее от солнца густым зеленым сводом своих листьев, и добрые, ласковые слова княгини, -- все это навеяло на сердце девушки приятное чувство. Смутно поняла она в эту минуту, что она и мать Юрия стали близки друг другу, что между ними возникает что-то похожее на дружбу, несмотря на разницу их лет. Она рада была этому без всякого расчета и не надеялась, чтоб это повело к чему-нибудь далее.
"Пусть она ничего не знает, лишь бы она меня любила", -- думала она, глядя на княгиню. День этот прошел опять хорошо для обеих. Княгиня не скрывала от Оленьки, какое горячее участие она внушала ей, и ласкала ее как дочь. Она хотела внушить ей полное доверие к себе, чтоб легче допытаться, любит ли она Юрия. Несколько раз заговаривала она о нем, неожиданно произносила его имя в разговоре; но кроме слегка менявшейся краски в лице, чувство Оленьки не высказывалось ничем. Она отвечала просто и коротко, всеми силами побеждая свое смущение. При всем доверии, которое внушала ей княгиня, она ни за что бы не дозволила себе обнаружить, что наполняло ее сердце.
Между тем подошел вечер, и, утомленная разговором, Оленька предложила княгине почитать ей что-нибудь вслух. Княгиня поблагодарила ее за предложение, примолвив, что с тех пор как сын ее уехал, она не имела этого удовольствия. Выбрали вместе английскую книгу; княгиня села за пяльцы в своем кабинете, усадив Оленьку в свои покойные кресла перед столом. Чтение было интересное. Оленька читала очень хорошо, княгиня слушала ее с удовольствием; иногда они прерывали чтение, передавая друг другу свои замечания, вызванные книгой. Так прошло более часа -- вдруг их прервал стук проехавшего по двору экипажа.
-- Кто это может быть? -- сказала княгиня с досадой, думая, что гости едут не вовремя.