-- Я сама тоже думала, но как страшно в первый раз показаться в свете! -- сказала Оленька.
Кити расхохоталась веселым, звучным смехом.
-- Что ж тут страшного? -- спросила она.
-- Подумайте, Кити, я всегда жила со своими, с людьми, которые меня любили и к которым я привыкла. Они меня знают с тех пор, как я родилась, они не станут надо мной смеяться, они меня любят, и я люблю их. Я привыкла всегда говорить то, что я думаю. И вдруг вместо моих родных, моих друзей, очутиться в большом обществе, кругом все чужие, все незнакомые лица, для которых и я чужая. Я боюсь, что надо мною станут смеяться я такая неловкая, когда я не дома, я думаю, и вы это заметили. Нет, право, страшно выезжать.
-- Я вам говорю, ничего не страшно, поверьте мне, -- отвечала опытная Кити; -- я сама прежде тоже думала, и вы привыкнете, как я привыкла.
Молодые девушки, занятые своим разговором, и не заметили, как подошел к ним князь; он несколько минут уже стоял сзади них, слушал и смотрел на обеих.
До сих пор он не обратил внимания на Оленьку. Краснеющая перед ним, робкая девушка показалась ему ребенком, но теперь, когда, не замечая его, она разговаривала с Кити просто и непринужденно, она понравилась ему. Он заметил ее красоту, ее приятный звучный голос и что-то аристократическое в ее врожденном простом обхождении. Ему понравилось то, что она высказывала прямо и искренно свою мысль. Он подошел к ней и сел с ней рядом; она опять смешалась.
-- У вас, кажется, идет спор и очень горячий, mesdames, -- сказал князь, обращаясь к обеим молодым девушкам.
-- Да, мы спорили, -- отвечала бойкая Кити, -- и я очень рада, что вы пришли ко мне на помощь. Я уверена, что вы будете со мной одного мнения и убедите Оленьку.
-- Я не совсем уверен в своей силе убеждения, -- отвечал он, улыбаясь, -- но скажите мне, в чем дело, и я попробую. Я заметил, что вы спорили обе горячо. О чем же, скажите?