-- Да вот представьте себе, князь, -- продолжала все-таки Кити: -- эта молодая девушка, которую вы видите перед собой, обрекает себя всю жизнь проводить в пустыне, не хочет никого знать, никого видеть и так боится людей, что желала бы спрятаться от них куда-нибудь подальше.
-- Нет, я не это говорила, -- перебила ее Оленька: -- я только сказала, что боюсь света. Это может быть глупо, конечно, это глупо, -- продолжала она, краснея, -- но мне страшно, когда я подумаю, что меня повезут на бал и мне надо будет входить в комнату, где много незнакомых людей.
-- Вам, кажется, нечего бояться, -- сказал князь Оленьке, и сказал не комплимент, а то, что думал, глядя на нее.
-- Вот, что я целый час говорила, -- перебила Кити, скрывая маленькую досаду, что князь похвалил одну Оленьку. -- Все мы сначала боимся света, пока его не знаем, а потом, как привыкнем, и робость проходить. Теперь мне все равно войти, что на бал, что в пустую комнату.
-- Мне кажется, я никогда до этой храбрости не дойду, -- сказала Оленька.
Князь улыбнулся.
-- Скажите мне, -- сказал он, обращаясь прямо к ней, -- чего вы боитесь? Нет ли у вас какого-нибудь предубеждения?
-- Не знаю, предубеждение ли это или нет, но мне кажется, что я не пойму светских правил, что я не гожусь для общества.
-- Кто-нибудь, верно, запугал вас, -- сказал князь, глядя прямо на нее: -- вам самим не могли придти в голову такие мысли, верно, кто-нибудь говорил вам, что в свете люди злы, что в свете все замечается и так далее?
-- Да, говорили, -- отвечала она улыбаясь.