-- Напрасно, -- сказал он. -- Оставить бы вас в покое, и вы бы воображали себе всякое благополучие, радовались бы от души до поры до времени; вам было бы очень весело. Зачем вас напугали? -- Он остановился, потом продолжал спокойнее: -- Конечно, осудить нельзя и тех, кто говорить правду: обмануться недолго, а разувериться грустно. Нет, пускай лучше знает всякий, что ждет его впереди, лучше будет остерегаться.
Оленька слушала, задумавшись, Кити перебила его вдруг веселым смехом.
-- Напрасно я вас позвала на помощь, князь, -- сказала она, -- хорошо же вы мне помогаете; начали-то так, да дурно кончили; заговорили за меня, а кончили напротив. Теперь Оленька вообразит непременно, что в свете живут дикие звери, когда вы, светский человек, толкуете о нем так страшно.
-- Нет, в свете не звери, а люди такие же, как везде, -- сказал князь, -- и нечего бояться их на балу больше, чем где-нибудь в другом месте.
-- Разве люди могут быть те же с посторонними, как дома со своими? -- сказала Оленька.
-- Конечно вы не найдете в свете столько правды и простоты, как дома; не всякий скажет то, что думает, но и не всякий вас осудить за то, что вы скажете.
-- Итак, последнее ваше слово, князь, все-таки совет Оленьки выезжать? -- спросила опять Кити.
-- Почему же нет? И почему даже не веселиться? -- прибавил он. -- И верно будете веселиться, я вам это предсказываю.
-- Посмотрите, как она через год переменит свое мнение.
-- Чтоб переменить его, мне надо будет самой перемениться, -- сказала Оленька. -- А, право, мне так хорошо теперь, так спокойно дома, -- прибавила она, говоря прямо, как будто думая громко.