-- У него есть ум и образование, -- сказала Оленька.
-- Все-таки положение его самое неприятное.
-- А кто ж виноват в этом? -- спросила она.
-- Никто. Конечно, уж не он сам; чем же он виноват, что родился от бедных, но неблагородных и никому не известных родителей? -- сказал ей в ответ Саша, подавая ей руку, чтоб выйти на берег, куда он причалил лодку.
-- Кто виноват? Люди виноваты, вот кто! Свет! -- сказала Оленька горячо, смотря на брата, который привязывал лодку.
Саша обернулся.
-- Полно горячиться, Оленька, -- сказал он ей: -- ты еще не знаешь света, не можешь о нем судить и нечего тебе с ним ссориться из-за Неверского. Что такое он тебе? Посторонний человек, ничего.
Оленька ничего не отвечала и пошла грустная домой. Долго в этот вечер сидела она у окна, положив на руки свою усталую голову и перебирая разные мысли. Светлые звезды заглядывали к ней в окно, в полосе синего неба; ночные бабочки, притягиваемые огнем ее свечки, стучались о стекла ее окошка, а она все сидела и думала, ей не спалось в эту ночь. Последние слова Саши в этот вечер чаще всего приходили ей на память, останавливая ее мысль на Неверском.
"Чужой, посторонний для меня -- ничего?" -- спрашивала она себя, сердясь внутренне на этот вопрос. Она теперь яснее понимала свое чувство, это странное, не всегда понятное чувство, которое забирается в душу незаметно, вкрадываясь потихоньку, и становится сильнее всех других святых привязанностей, которые с детства укоренились в ней.