Сожаление -- опасное чувство; оно часто, очень часто пролагает дорогу другому, более сильному и глубокому. Как это делается, нельзя заметить и определить, и всегда какой-нибудь посторонний случай выведет наружу полуосознанное чувство, которое втихомолку жило в человеческой душе. Случай этот представился и показал Оленьке, как изменила она своим прежним мнениям, как далеко зашло ее сердце.
Глава IV.
Княгиня и князь.
В десяти верстах от подмосковной Озерских, ближе к городу, на высоком берегу Москвы реки, было прекрасное имение князей Мавриных-Горбатовых, село Воздвиженское. За пять верст от усадьбы был поворот с шоссе в широкую аллею высоких, старых лип, которая, пробираясь между леса, прямою линией, только за версту от дома поворачивала вправо. Здесь начинался парк, давно насаженный и хорошо поддерживаемый; крепкие мосты, прочно сбитые дороги, свежий, ровный газон -- все говорило наперед, что это имение заведено издавна богатой рукой, что это поместье наследственное, которое не переходило из рук в руки. Наконец въезжали в широкие ворота, и прямо против них открывался, среди огромного правильного двора, обстроенного каменными службами, старинный барский дом, с бельведером, и вправо от него церковь богатой архитектуры. Это имение, село Воздвиженское с деревнями, всего около тысячи душ, было родовое поместье князей Горбатовых. В нем жила княгиня Наталья Дмитриевна постоянно шесть месяцев в году, со времени кончины своего мужа, с единственным своим сыном; остальные шесть месяцев она проводила в Петербурге. Княгиня была знатная и богатая женщина. Умная и гордая, но вместе с тем вполне благородная по характеру, она с достоинством поддерживала знатность своего имени. Воспитанная в начале нынешнего столетия, она была аристократка как в мыслях, так и на деле, она считала себя несколько повыше других и давала это иногда чувствовать; но, не отступая ни на волос от преимуществ своего сословия, она заставляла уважать его в себе за личные свои достоинства. Это был цельный, полный характер, который ни в чем и никогда не изменял себе. Но исключительность ее взглядов на жизнь нисколько не охладила в ней сердца.
Княгине было давно уже за сорок лет; но лицо ее, правильное, умное и спокойное, сохраняло еще остатки красоты, а портрет ее, сделанный, когда ей было двадцать лет, в первый год ее замужества, вполне оправдывал страсть и выбор князя Андрея Юрьевича, ее покойного мужа, который женился на ней по любви несколько наперекор планам своих родителей. Княгиня сама по себе была из старинного и известного рода, но она рано осталась сиротой и была воспитана у старой тетки, и потому положение ее до замужества не было блестящим, и князь не приобрел чрез этот брак никаких новых связей. Княгиня рано овдовела и, несмотря на красоту свою, она не вышла замуж в другой раз, а посвятила себя совершенно сыну своему, князю Юрию Андреевичу, единственному наследнику и представителю рода князей Мавриных-Горбатовых. Она сама воспитывала его, сама управляла имением его, входя с участием женщины доброй в положение людей, вверенных ее управлению, и стараясь внушить чувство этого долга и ответственности сыну своему. Гордая и разборчивая во всем другом, тут она не гнушалась самыми мелкими подробностями в том, что касалось выгод крестьянина. Между тем, привыкши к обществу и к уважению в обществе, она даже и в деревне, несмотря на свои занятия, любила принимать. Всякий спешил знакомиться с нею; бывать у княгини Натальи Дмитриевны считалось в некотором роде рекомендацией, короткое знакомство с ней -- особенной честью.
Сын ее лицом был очень похож на нее; у него были те же светло-русые волосы, те же умные карие глаза, те же правильные черты, но в выражении лица его не было того покоя, той определительности, которая характеризовала лицо его матери. Задумчивый взгляд молодого человека все будто искал чего-то, на чем бы остановиться, и никогда полная решительная мысль не высказывалась окончательно на его лице; то же было и в его характере. В нем также было сходство с характером матери и также оказывалось различие в главной основной черте. Видно было, что натуры их были родные между собой, что воспитанием мать многое передала своему сыну, но главное ускользнуло или не успело еще развиться жизнью. Было что-то недосказанное, мягкое и гибкое в молодом князе, способность вдруг остановиться среди действия, какое-то непонятное ему влечение начать все и ничего не кончить, сказать и не договорить. А между тем, в странном этом характере, при всей этой нерешимости, шаткости направления и действия, не было ни слабости, ни бессилия. Напротив, в нем являлась редкая энергия в те минуты когда, казалось, он вовсе не был способен действовать. Всего яснее проявлялась его изменчивость в споре. Часто увлекаясь, он говорил, долго и упорно защищая свое мнение, говорил так, что нередко ему случалось преклонить на свою сторону противника; но в ту самую минуту, когда он устанавливал перевес своего убеждения, наскучив своей мыслью или спором, он вдруг, в самую, по-видимому, горячую минуту, прерывал себя словами: "Да, оно конечно так; но и вы может быть правы; точно, и в вашем мнении есть верные черты". Товарищи звали его софистом, но он не был им. В делах, касающихся его чести, у него не было уклончивости, и если что вызывало негодование благородной души его, он раз навсегда высказывал свое слово и держал его. Только доброе его сердце болело в эти минуты, ему тяжело было выходить из себя и осуждать какое-нибудь мелкое чувство или жалкий расчет подлости. Воспитанный матерью, он навсегда сохранил что-то женственное, что в сложности его характера было особенно привлекательно. Больше других молодых светских людей, он вдумывался в жизнь и, несмотря на это, скорее и доверчивее другого вверялся всякому. Имя свое он с детства привык уважать, и, пренебрегая выгодами состояния, гордился древностью своего рода. Всякой фамильной вещью, портретом или рукописью, он истинно дорожил. Но со всеми этими аристократическими понятиями не было человека свободнее его в обхождении. Княгиня тоже умела умом и сердцем обнимать положение людей другого с ней сословия, но, даже увлеченная самым горячим участием и делая истинно пользу тем, на кого обращала свое внимание, она всегда оставалась верна себе, не забывая ни своего достоинства, ни своего положения. Она была все та же знатная и гордая дама, когда рассчитывала продовольствие бедного крестьянина или помогала его горю. Напротив того, сын ее имел способность подделываться к языку, быту и образу понятий всякого, и странно, эта обходительность его характера не нравилась его подчиненным. Они любили гордую манеру княгини и осуждали обхождение князя. "Что он за барин? -- говорили про него слуги: -- Никакой амбиции нет, нет в нем толку, самый простой человек. То ли дело матушка княгиня: королевой смотрит, умная барыня, дай Бог ей здоровья!" Князь всей душой был рад помочь ближнему, все силы готов был приложить, лишь бы принести пользу. Увлекаясь чувством, он входил во все мелкие подробности предмета и, отложив на время лень, изучал его на месте и на деле; но он так усваивался предмету, которым был занят, что терял свой личный взгляд и характер на то время. Его часто обманывали; он знал это и понимал, что дело у него не спорилось.
Когда ему минуло двадцать один год, княгиня, бывшая его единственною опекуншей и попечительницей, сдала ему в присутствии управляющих и поверенных по делам все бумаги. Он выслушал спокойно и учтиво все аккуратно составленные ею отчеты по управлению имением, с чувством поблагодарил мать и отдал ей назад кипу бумаг, которые она положила перед ним.
-- Возьмите назад все эти дела, maman, -- сказал он ей, -- вы, верно, не откажетесь принять от меня доверенность; я еще ничего не знаю и могу сделать много вреда там, где вы делаете добро и пользу.
-- Хорошо, мой друг, я согласна, -- отвечала княгиня, -- но и тебе надо приучаться к делу; я состарюсь со временем и не буду в силах.
-- Когда вы устанете, вы мне скажете, а я покуда привыкну к делу с вашей помощью и советом.