-- Боже мой, как вы восстаете против лени! Верно, вас в детстве заставляли часто списывать пропись: леность мать пороков.
-- Заставляли, -- отвечала она, смеясь, -- и видите, я ее не забыла.
Уж не на мой ли счет вы все это говорите? -- спросил молодой человек.
-- Разве вы ленивы?
-- Разумеется, кто же не ленив в наше время? Да что ж прикажете делать?
-- Что-нибудь, да вот теперь хоть подержите мне шерсть, пока я ее размотаю. Вот вам занятие на нынешнее утро, -- прибавила она, смеясь и подавая ему моток розовой яркой шерсти.
Он взял его, она стала мотать через пяльцы, разговаривая с ним. Катерина Дмитриевна все это видела и продолжала занимать старого генерала так, что он долго не мог забыть всех любезностей, которые она ему наговорила в это утро.
-- Знаете ли, что я очень доволен своим нынешним делом? -- сказал князь Оленьке, между тем как шерсть убавлялась на его руках, и клубок в руках ее становился больше. -- Пока не изошьется у вас эта шерсть, все-таки может быть вы иногда, взявши ее в руки, вспомните, с кем вы ее разматывали.
Оленька подумала, что ей вовсе не нужно такое напоминание.
Между тем время бежало: стало смеркаться, и генерал, несмотря на все убеждения Катерины Дмитриевны, которая уговаривала его еще посидеть, уехал в клуб обедать. А князь все еще сидел у окна, нагибаясь над пестрым нескончаемым ковром и переговариваясь чрез пяльцы с Оленькой. Часы били верно на камине, но их не замечали, и зимний день прошел слишком споро для всех в кабинете Катерины Дмитриевны.