И этот дуализм коррелятивен с безумием Ницше. Если форма (идея, понятие) извлекается без остатка из той слитной гущи, которую мы называем жизнью, -- то жизнь, абсолютно лишенная формы (смысла, Логоса), -- предстает в виде чистого хаоса. Хаос жизни, не побеждаемый разумными формами, овладевающий сознанием вне этих форм, -- и есть causa materialis [материальная причина (лат.)] безумия.
И это уже не тот зиждительный, родной, хотя и страшный хаос, который воспевается Тютчевым, который играет огромную роль в космогониях древних. Хаос первоначальный как некая темная мощь творящей природы, как живая сила неосуществленных возможностей, как непросветленная, но могущественная основа космической жизни -- есть живой корень всякого бытия, и горе тем, кто отрывается от него. Но хаос, к которому приводит философия Канта, есть абсолютная тьма, ибо тут вместо мощи -- предельная немощь бытия -- погашение жизни в мертвящей атмосфере систематического меонизма. Это хаос пустой, не имеющий никакой силы, ничего не рождающий, наоборот -- все убивающий. Он так же отличается от хаоса Тютчева, как отлично безумие умалишенных от священной μανία [мания (др.-греч.)] поэтического вдохновения.
И если приникать к хаосу первому, "целовать в умилении Землю" -- Κληξετε μάτερα γαιαν! [Славьте мать землю! (др.-греч.)] -- говорит додонский оракул, -- есть первое условие душевного и духовного здоровья, первое условие правильного религиозного роста, то хаос второй -- неминуемо приводит к безумию, ибо нельзя с умом относиться к тому, что лишено всякого смысла, а хаос второй ведь и есть материя жизни, абсолютно лишенная какой бы то ни было разумной формы.
II
Виды безумия в современной философии различны, но существо их одно и то же.
Безумие философии Когена или Риккерта не только коррелятивно трагическому безумию Ницше, но ничем существенным от него не отличается. Разница только в подходе. У Риккерта или Когена -- подход методический. Оба, оперируя методом трансцендентальным, устанавливают в сущности одно и то же: философия, т. е. мысль человеческая, будучи в корне и безусловно рациональной, не имеет никакого отношения к безусловно иррациональной действительности вселенского целого. Никакая частица жизни не может быть понята , никакое чувство осмыслено , никакое разумное желание осуществлено . Между человеком и миром встает абсолютно непобедимая преграда . Ни понимать разумно, ни чувствовать, ни действовать разумно человек абсолютно не может. Преграда непобедима именно своей трансцендентальностью. Она разделяет человека не только от внешнего мира, но и от внутреннего . Не только in rerum natura [в природе вещей (лат.)], но и в себе человек не может понять ничего. Внутренний мир человека в своей материи (ύλη), в конкретном многообразии своего фактического содержания, не менее иррационален, т. е. несообразен разуму -- без-умен, -- как и любая res [вещь, предмет, факт. (лат.)] внешнего мира. Получается карикатурно-трагическое положение. Все люди в плену; в плену у трансцендентального меона, у какой-то умопостигаемой и методической нирваны. В каждое сознание тянется невидимая нить, с какой-то фатальной властью над всем содержанием как внутреннего, так и внешнего опыта. Таинственной властью трансцендентальных принципов сознание сковано и лишено всяких прав на действительность. И вот человек. будь он хоть Геркулесом, хоть Прометеем, невидимой нитью подвешен к трансцендентальному субъекту совершенно так же, как за жабры подвешивается рыба, которую хотят вялить или коптить.
Трагично тут то, что философы этого направления переживают действительное чувство умопостигаемой подвешенности и считают себя не в силах и не вправе что-нибудь в этой жизни осмысливать. Еще трагичнее то, что они чувствуют себя в силах и вправе все обессмысливать, и не только для себя лично, но для неопределенного множества доверчивых, большею частью молодых душ (обоего пола), попадающихся на удочку глубокомыслия и заражающихся чувством подвешенности.
Поистине карикатурна эта картина со стороны. Это похоже на то, как если бы кто-нибудь счел себя стеклянным (это встречается среди душевнобольных) и боялся бы двигаться -- чтобы не разбиться. С другой стороны, это напоминает слова В. Соловьева: "Когда философствующий человек на основании им самим измышленного понятия... признает себя обреченным на ничтожество, то это похоже на судью, который сам сочинил бы закон и на основании этого закона сам осудил бы себя на смертную казнь".
Все это было бы смешно, Когда бы не было так грустно!
А грустно, поистине грустно то, что, исходя из чувства подвешенности, современные "Вагнеры", одержимые методоманией, приходят к ужасающему тупику.