Для них весь мир, вся жизнь, вся действительность необходимо должна предстать в виде абсолютного безумия, в виде παράνοια καθ'εαυτόν [безумие само по себе (др.-греч.)]. Отношение между философом трансцендентальной подвешенности и миром, вселенной, космосом совершенно подобно отношению врача-психиатра к такому душевнобольному, у которого помешательство сплошное, непрерывное, без малейших просветов. Возможно ли между ними какое-нибудь взаимодействие? Все подходы врача к такому больному абсолютно бесполезны. Врачу нечего делать с ним, и ему нечего делать с врачом. Если он силен, он может, не ведая что творит, уничтожить врача. Если помешательство у него методическое, соблазнительно-последовательное, он увлечет в свое безумие здорового врача, и врач незаметно сам займет палату No 6. Эту аналогию я привожу не для картинности. Я серьезно верю в ее роковую правду.
Суспензисты (от слова suspensus -- подвешенный), т. е. философы трансцендентальности, живут еще некоторыми иллюзиями, спасающими их от окончательных выводов, которые мы позволяем себе делать за них. Эти иллюзии -- суть остаток старинных онтологических верований. Они верят -- вопреки логически-принудительному смыслу всех своих воззрений, -- что, хотя переживание (т. е. содержание, материя всякого опыта) абсолютно иррационально, оно тем не менее не без-умно.
Почему?
Если "рациональность" включает в себя весь разум целиком, если разумное и рациональное есть безусловно тождественные понятия -- тогда то, что иррационально, -- должно быть уже вне-разума, т. е. без-разума, без-умно.
Почему же они верят, что это безумное содержание всякого опыта (т. е. мира, жизни) не только не безумно, но и глубоко морально? Почему "переживание" чистого хаоса для них не бессловесно (т. е. тупо и глупо), а несказанно? Другими словами, почему они, определив всякое содержание опыта как чистый хаос, не сходят с ума? Причина тут совершенно нефилософского свойства. В качестве просто людей они сохраняют, правда, минимум онтологических привычек . Онтологические навыки, мысли, уничтоженные ими всюду, кроме данного вопроса, и в данном вопросе присутствующие лишь в замаскированном виде, удерживают их на краю пропасти.
А в пропасти уже бурлит безумие в самом чистом, несмешанном виде. Они висят над бездной хаотического бессмыслия, и от падения в бездну, от бесследного погружения в хаос их спасает то, чего они сами не сознают и что они должны были бы моментально уничтожить, если бы только сумели сознать. Возможен, впрочем, и иной, более достойный выход. Увидев, что их спасает от трагической катастрофы, что их удерживает на краю гибели, они, не испугавшись признаться в ошибках, могут объявить трудный, но радостный возврат к забытым, но вечно живым, бессмертным богам онтологического мироощущения.
III
Кризис современной философии, принявший столь тяжелые формы, -- глубоко показателен. Не только философия, но и культура находится в самом трагическом положении.
И чрезвычайно характерно для философии трансцендентализма -- что она совершенно игнорирует огромную трудность культурной проблемы. Никогда не было столько "культурфилософов", как в наше время, и культуре никогда, кажется, не грозила столь явная опасность при 77 тысячах нянюшек остаться совершенно без глаз.
Рационализм не понимает в культуре самого главного, ведь корень культуры -- творчество. Созидается культура лишь творчеством. Всякое же творчество двуедино. Дионис вдохновения катартически ищет исхода в аполлинической форме. Где нет Диониса, там нет основы для творчества. Где нет Аполлона, там нет исхода для творческого порыва. Соотношение между материей и формой и их взаимная соответственность, столь необходимая в процессе познания, есть абсолютно необходимое в процессе творчества вообще (ибо познание есть лишь один из видов творчества).