-- Николай Алексеевич, -- сказал он, дрожа от волнения. -- Если это шутка с вашей стороны, то согласитесь, что она оскорбительна.
-- Какая шутка! Боже мой! Посмотрите на меня пристально. Кажется, так не шутят.
-- С каким же намерением вы говорите мне об этом?
-- А с таким, чтоб вы были со мной откровеннее.
-- Позвольте вам сказать, что я все-таки не могу понять, чего вы от меня хотите.
-- Странная вещь! чего хочу я? Откровенности, говорят вам, полной, подробной, без утайки. Или вы полагаете, что отнять у меня мою задушевную мысль так же легко, как отделать какого-нибудь халатника на перевозе?,
-- Боже мой! так вам все известно?,
--- Или вы думаете, -- продолжал я с жаром, -- что могильный камень не заговорит когда-нибудь о неосторожности молодых людей, которые святость могилы оскорбляют житейскими мыслями, как бы издеваясь над близорукостью родных, впрочем, почтенных и благородных людей? Что ежедневные прогулки на одно известное место и перестановка цветов на окнах не обратят наконец внимания посторонних людей и не сделают имени благородной девицы предметом двусмысленных разговоров?
Сталин был уничтожен. Он закрыл лицо рукою, и слезы готовы были брызнуть из его глаз.
-- Извольте же оправдаться, молодой человек, -- сказал я более дружественным тоном. -- А чтоб вы не подумали, что я допрашиваю вас, не имея на то права, так вот вам мое полномочие.