Понимая, что я тут совершенно лишний, я пожал руку старику и пошел домой, грустный как нельзя более.
Часа через два зашел ко мне Сталин. Я постарался принять самый спокойный вид, чтобы его не потревожить, если болезнь Оленьки еще ему неизвестна. К удовольствию моему, впрочем, довольно грустному, я заметил, что он ничего не знает об Оленьке. Но то ли это
было предчувствие любящего сердца, или уверенность в непреклонном упрямстве старика, только не один раз вырывались у Сталина слова, что вряд ли он больше увидит Оленьку.
-- К чему такое малодушие, -- сказал я, стараясь казаться веселым.--А я напротив уверен, что вы скоро увидитесь.
Я сказал эти слова без особого значения; но вдруг мысль о загробном свидании мелькнула в моей голосе и вся кровь прилила к сердцу. Должно быть, я переменился в лице, потому что Сталин покачал головой и сказал:
-- Выражение вашего лица говорит совершенно противное.
Я не отвечал. И что мог бы я сказать, чтобы объяснить мое волнение?
-- Знаете ли что, Николаи Алексеич, -- сказал Сталин после минутного молчания. -- Передумав прошлое и обсудив настоящее мое положение, я решил бежать из Т.
-- Это зачем? -- спросил я, изумленный его словами.
-- А затем, что разлука, может быть, успокоит Оленьку. О себе я ровно не забочусь. А то, при всем старании избежать встреч, они случаются против воли и только раздражают наше мучение. На днях я подам в отпуск и уеду далеко-далеко отсюда, унося только воспоминание о счастье.