Доктор стал писать рецепт, а я поспешил проститься с Гориным и пошел тихо по улице в намерении остановить эскулапа и выпытать у него всю правду. Вскоре экипаж доктора поравнялся со мной; я просил остановиться на минуту.
-- Ради Бога, Алексей Федорыч, не скрывайте от меня истины. Ольга Николаевна очень больна?
-- С вами скрываться нечего, Николай Алексеич. Болезнь ее сама по себе не важна, но быстрота, с которой она действует, может быть гибельна для больной, особенно при тревожном состоянии, которое в ней очень заметно. Надеюсь, что слова мои останутся при вас.
-- Но позвольте еще одно слово. Если вы сомневаетесь в вашей больной, так не согласитесь ли вы...-- Я остановился.
-- На консилиум?--договорил доктор с улыбкой.-- Не беспокойтесь, я без претензий. Посмотрю, что скажет завтрашний день, а там и сам предложу Ивану Васильевичу пригласить кого-нибудь из наличных медиков.
-- А давно вы пользуете Оленьку?
-- Сегодня четвертый мой визит. Но она, должно быть, сделалась больна гораздо раньше. По крайней мере, я застал ее уже в постели и в очень незавидном положении.
Доктор поехал своей дорогой. Мне сделалось тяжело и грустно. Мрачные мысли до того овладели мною, что я вместо квартиры отправился в поле, чтобы рассеяться. В четырех стенах мне было бы душно. Ну, а если... Боже мой! Придется зараз хоронить двух любимых мною особ. А нет сомнения, что Сталин не переживет этого удара, при мысли, что он сам главною его причиною. Проклятый старик! Чтобы ему вместо них протянуть свои ноги!
Назавтра я снова был у Горина и нашел старика еще грустнее прежнего.
-- Не лучше, -- сказал он, как бы предугадывая мой вопрос. -- Через час будет консилиум.