-- Поверьте, Иван Васильич, -- отвечал Сталин с горящим от стыда лицом и со слезами внутреннего укора,-- поверьте, что никто, может быть, столько не упрекал меня в необдуманном поступке, как я сам. Бог свидетель, что я никогда не имел намерения оскорбить -- не только вас, но и никого на свете. Это был горький урок человеку, которого все называли рассудительным. Страдать одному тяжко, а видеть страдания другого лица, за которого готов бы отдать душу, и чувствовать с тем, что ты сам виною этих страданий, -- о это такая мука, которой не дай Бог испытать ни одному человеку! А я -- я испытал это...
-- Ну, Бог вас простит, -- сказал Горин, обняв Сталина.-- Пойдем к Оленьке.
Оленька только увидела, что дядя держит дружески Сталина за руку, всплеснула ручками и вскричала:
-- О, теперь я чувствую, что я не умру.
Что же вам сказать еще? Разве только то, что Оленька была больна в мае, а в феврале следующего года я пил уже у Сталиных за здоровье новорожденного Яши.
* * *
Академик замолчал и пошел набить себе трубку.
-- Завтра же отправляюсь на бугор -- сделать ревизию дому, -- сказал Таз-баши, ероша свой чуб.
-- Напрасный труд, любезный Таз-баши, -- отвечал Академик. -- Этот дом теперь так изменился, что вряд ли сами герои моей повести, если б они приехали из России, могли узнать его.
-- Так отправлюсь к Д. и спрошу его о пациентке двадцатых годов.