-- А кстати, -- сказал хан, -- я слышал, что к нам приехали московитскне купцы. Ты видел их?
-- Видел, повелитель.
-- Ну, что, зачем они к нам пожаловали?
-- Дело известное, повелитель. Чему быть на уме у торгашей -- кроме барышей. Они приехали променять свои товары на наших лисиц и соболей.
-- Смотри, так ли это, -- сказал хан, глядя пристально на дедушку. -- У гяуров хитрости больше, чем волос на их головах.
-- Успокойся, повелитель. Стоит взглянуть только на этих купцов, чтоб оставить всякое опасение. Лица у них так глупы, что только разве в насмешку можно их назвать хитрецами.
Дедушка говорил это от чистого сердца. Ему и в голову не приходило, что через несколько лет он будет жестоко оплакивать свою ошибку. Так ошибаются и великие люди! Но об этом вы узнаете после. Не будем упреждать происшествий.
-- Ну их к диву! -- сказал хан, сделав презрительный жест рукой. -- Я позвал тебя не за тем, чтоб заниматься этим дрязгом. Сегодня я худо спал и скучаю немилостиво. Ты иногда умел развлекать меня.
Сказать в настоящее время об этом дедушке значило выманить весной соловья на песню. Он, по знаку Кучума, занял место у ног его и раскрыл медоточивые уста свои во всю их широту. О, зачем я не имею таланта моего дедушки, чтоб передать вам цветы его красноречия!
Это был бы такой рассказ, после которого всякий книжник, тешащий публику подобными изделиями, с отчаяния сломал бы перо и в целую жизнь не провел бы ни единой черты на бумаге. И чего тут не было -- в этом потоке импровизации! Анекдоты сменялись остротами, остроты -- Алкораном, Алкоран -- рапсодиями. Попеременно, то поэт, то оратор, дедушка иногда бросал лиру и громы, надевал шутовской колпак и тешил хана Кучума побасенками. Кучум таял от наслаждения. Хлопанье в ладоши или порывы смеха выражали овладевавшие им чувства.