-- Дитя не плачет, мать не разумеет, -- говорил он сам себе, переступая порог приемной залы царя Кучума. -- Может быть, царь сам досадует на свою нерешительность в назначении муфтия. Я успокою его душу, показав ему лицо, назначенное судьбой для этого чина.
Рассуждая таким образом, дедушка мой, вероятно в увлечении, забыл придворный этикет и без доклада очутился в царской опочивальне, лицом к лицу с его ханским величеством. На беду или, может быть, к счастью дедушки, царь Кучум был не один. На коленях у него сидела любимая его жена--черноглазая Сузге.
При нечаянном появлении дедушки, прервавшем нежный поцелуй на половине, Сузге вскрикнула и порхнула в другую комнату, а Кучум в бешенстве, с сверкающими глазами кинулся к нежданному гостю.
-- Дерзкий раб! -- вскричал он таким голосом, что у будущего муфтия не один раз кольнуло под ложкой. -- Как смел ты без доклада войти в мою опочивальню? Или голове твоей надоело сидеть на плечах?
Чувствуя, что это решительная минута его будущности, дедушка мой призвал на помощь все свое мужество и упал к ногам гневного хана.
-- Отвечай, я тебя спрашиваю, -- вскричал снова царь, ударив ногой в пол.
-- Гнев царя -- туча громовая, -- начал дедушка нараспев, поднявшись на колени и опустив голову. -- Гром вылетает из уст его, молния сверкает в его взорах. Бедный червяк прячется от дуновения бури и ждет, пока свет солнечный оденет небо чела повелителя.
Известно, что царь Кучум был поэт. Блестящие метафоры дедушки, как светлые искры, отразились во мраке его гневной души.
-- Встань и говори, что тебя привело ко мне, -- спросил он немного спокойнее.