-- Дай себя расцеловать, мой добрый леший,-- вскричал Таз-баши, сделав жест объятия. -- Ты хоть смотришь исподлобья, но видишь лучше, чем эти дальнозоркие господа своими открытыми глазами. По крайней мере, ты прочел в душе моей, как в книге. А уж потешил же бы я вас моими рассказами -- не о себе... Что жизнь моя в этом омуте русской жизни!.. А о моем покойном дедушке, бывшем у царя Кучума первым министром. То-то был хан -- сливки ханов! Зато и ум министра его -- море безбрежное.
-- Ну, а вы, господа, как? -- спросил Безруковский, обращаясь к Немцу и Академику.
-- Я согласен, -- был ответ Академика.
-- Пожалуй, -- сказал Немец. -- Только вы знаете, что я не любитель нежностей.
-- Так что же, -- отвечал Академик. -- Твои рассказы будут солью нашей беседы.
-- А мои так патокой, право, патокой, -- подхватил Таз-баши, припрыгнув на стуле.
-- Итак, дело почти слажено, -- сказал Безруковский,-- остается приступить к исполнению.
-- Впрочем, господа, -- начал Академик, -- рассказы о себе не мешают рассказам и о других, по примеру дорогого нашего Таз-баши, который уж наперед тает при воспоминании о своем пресловутом дедушке.
Таз-баши низко поклонился.
-- Но еще слово. Если сюжет приведет нас к какому-нибудь важному спорному пункту, то, я думаю, не мешает приостановить нить рассказа и перебросить слова два-три для объяснения.