-- Ничего, Саша. Сердце хотя и вещун, но иногда делает ужасные промахи. Вот хоть бы моё. Когда я услышал о звере, так оно застучало так, как бы медведь лежал уже под выстрелом моей винтовки. Ну, а на деле, почтеннейший Михайло Иванович, вероятно, преаппетитно сосёт теперь свою лапу и посмеивается над нашим донкихотством.
Ещё несколько времени продолжался разговор в том же тоне. Но когда короткий день свечерел, а большая дорога скрывалась ещё в тумане неизвестности, шутки прекратились, и нетерпение овладело даже душой старшего брата. Молча они шли ещё несколько времени, осыпаемые снегом и сражаясь на каждом шагу с ветвями дерев. Темнота постепенно увеличивалась, и вскоре мрак вечера соединился с мраком непогоды. Тоска овладела младшим. Он бросил свою винтовку и кинулся на снег.
-- Нет сил больше идти, -- вскричал он в порыве отчаяния.
Старший принялся утешать его, представляя, что, по всем приметам, они уже недалеко от города, что ещё час-два, и они будут дома. Но как утешения эти выходили не из уверенности, то они только увеличивали тоску младшего.
-- Оставь, пожалуйста, братец, свои утешения, -- сказал он тоном досады. -- Вот привел Бог узнать на опыте, как сладкие слова в иную пору хуже горькой редьки.
-- Эх, Александр, я не ожидал от тебя такого малодушия, -- отвечал старший, остановившись подле брата. -- В прежнее время ты был гораздо бодрее. Вспомни хоть ночь под Искером, когда мы на дырявой лодке ночью переправлялись через шумящую реку. Или уж любовь так разнежила твоё тело, что сделала тебя слабее женщины.
-- Ни слова о любви, Фёдор, если не хочешь меня оскорбить. Напоминание о ней теперь -- острый нож прямо в сердце.
-- Ну, о любви в сторону. Я сказал о ней только в надежде, что ты найдешь в ней новые силы продолжать путь.
-- Я сказал, что не могу идти. Ступай, если хочешь, а меня оставь на волю Божию.
-- Брат! -- сказал старший с упрёком.