Николай вспыхнул, застенчиво улыбнулся и торопливо отложил костяной ножичек.
Так провели они в кабинете часа полтора к живейшему обоюдному удовольствию. Косьме Васильичу чрезвычайно нравился Николай, то есть главным образом нравилось простодушное благоговение Николая перед его книгами и вещами и перед тем, что он говорил ему. Наконец Косьма Васильич спохватился и сказал:
— Да что ж это я?.. Пойдем, познакомлю вас. Отличнейшие люди.
Николай явил вид непреодолимого смятения.
— Нет, уж увольте-с, Косьма Васильич, — забормотал он, — позвольте мне домой… пора-с!
— Ну, вот ерунда! Надо вас развивать, развивать…
Вы не стесняйтесь, — чего там стесняться? Люди, так сказать, свои. Пойдем-ка!
И Косьма Васильич взял Николая за рукав. Николай с трепетным сознанием страха отдался во власть Косьмы Васильича. Но, не доходя до дверей, Косьма Васильич круто остановился, схватил за пуговицу Николая и, заикаясь от смущения, прошептал.
— А вы того, Николай Мартиныч… эдак, ежели коснется разговоров… ну, жена там что-нибудь… образец передовой женщины… но, знаете, эдакие, так сказать, женские взгляды… я у папаши вашего ночевал… понимаете? И насчет ежели там водки, пожалуйста… понимаете? Иногда находит, так сказать, мизантропия, но женщины не хотят понять.
— Будьте спокойны, Косьма Васильич, ужели я дурак? — стремительно ответил Николай, и сознание, что отныне важная тайна связывает его с Косьмой Васильичем, переполнило все его существо каким-то сладостным чувством.