Мартин Лукьяныч и Николай подошли под благословение, отец Александр наскоро помотал пальцами и тотчас же поспешил пожать протянутые руки, как бы опасаясь, чтобы не последовало целования. Отец Григорий благословлял медленно, совал руку прямо к губам и затем уже здоровался. Распорядились подать новый самовар, сели.
Отец Александр держал себя развязно, с шумом придвинул кресло к столу; отец Григорий скромно поместился на стуле, в некотором отдалении.
— Очень благодарю, — с первых же слов сказал Мартин Лукьяныч, отличнейшая проповедь, отличнейшая!
Отец Александр улыбнулся.
— Чему-нибудь учили! — сказал он с притворной скромностью.
— Тон высок, высок тон! — воскликнул отец Григорий. — Хороша, не говорю. Я не спорю, Александр. Но тон высок.
Отец Александр не заблагорассудил ответить отцу Григорию.
— Вот пошлю в «Епархиальные», — сказал он небрежно, — пусть отпечатают.
— Ей-ей, тонко, философии перепущено, неудобь-вразумительно для простецов, — вполголоса упрямился отец Григорий и во всю длину вытянул руку, взял к себе на колени чашку с чаем и кусочек сахару.
— Батюшка, да вы пожалуйте к столу, — засуетился Николай, — поближе, ведь так неловко. Пожалуйте, я вам кресло пододвину.