— Ужель отсылать? — сказал он.
— Можно еще попробовать… — пробормотал старичок.
— Ась? Смех сказать: рубаха в крови, коса в крови, где находился — не может объяснить, и вдруг не сознается, каналья! — сказал Фома Фомич, раздражительно взглянув на Николая. — По-прежнему куда такого мерзавца, ась?.. По-прежнему, без всяких разговоров — в каторгу! Социализмы да либерализмы, психозы да неврозы… Ась?.. Книжки, книжки… книжками стали жить, ум потеряли… ась?
Николай смущенно перебирал пересмякшими губами.
— Фома Фомич, — кротко выговорил старичок, — осмелюсь доложить: господин судебный следователь все равно не удовлетворятся дознанием.
Фома Фомич пришел в еще большее раздражение.
— Кому ты говоришь! — крикнул он. — Разве я его не знаю? Оттого и добиваюсь, что тогда трудней ему будет верхолетничать. Пускай-ко он поверхолетничает, будь в деле полное сознание.
— Это хоть так, — согласился старичок и вдруг расцвел улыбкой и сказал: — А не посечь ли солененьким-с?
Фома Фомич не ответил.
— Добрейший, — сказал он Николаю, — сядьте-ка вот эдак, лицом к двери… вот эдак.