— Я думаю, — с пренебрежением воскликнул Мартин Лукьяныч, — член-то, должно быть, глупей его! Если уж член настаивал, — должно быть, господин прокурор? — значит, стоит того. Не угодно ли, Арсюша Гомозок с прокурором не соглашается, с ученым человеком, с юристом… До чего дожили! Да к чему назначают эдаких мужиков? Ужели не нашли потверже? Староста Веденей, например… тот, по крайней мере, строг. Тот не задумается эдакому артисту какому-нибудь шкуру спустить.
— Точно так-с, — почтительно согласился дядя Ивлий, — Веденей будет посурьезней.
Николай бросил расчеркиваться и с остервенением на разные лады, разными почерками выводил одно и то же слово: «обскурантизм… обскурантизм… обскурантизм», но в разговор вступать не решался.
— А как, осмелюсь доложить вашей милости, насчет извозу? — сказал дядя Ивлий. — С нашим дурачьем ничего не поделаешь.
— То есть как так ничего не поделаешь?
— Не берутся. Поговорил кое-кому, — какой ведь народец: да кто ее знает, да мы отродясь не важивали с весу, да нам в диковину… А то несообразную цену просят: сорок рублей с вагона.
— Прошу покорно! Отчего ж это?
— Глуп-ат, народ-ат глуп, Мартин Лукьяныч. Вот мешки эти… теперича как, — точка в точку, чтоб пять пудов?.. А ну-кось не потрафишь? Аль ушивку взять… Пожалуй, бабье дело. Но бабы никак не согласны. И опять, сколько нужно подвод под вагон… все ведь на пуды стали обдумывать! А там, приедешь, к примеру, на возгал, кое место сваливать? Ни то начальство какое приставлено, ни то как?
— Ты, я вижу, дурак эдакий, и сам-то ничего не смыслишь. — Мартин Лукьяныч раздражительно почесал в затылке. — Как же теперь? Ты ведь отлично знаешь: пшеницу нужно к сроку доставить. Ах, черт их возьми с этими машинами!.. То ли дело, насыпешь, бывало, двадцать мер прямо в веретье, ползи себе с богом хоть до Москвы… Пути сообщения, пар, быстрота… на кой черт нужно, желал бы я спросить?
— Точно так-с, — с готовностью согласился несколько было оробевший староста, — в прежние времена не в пример было вольготнее.