— Надо понимать так, что дело господское, — сказал он, закидывая нога за ногу.
Управителя взорвало.
— Знаю, что господское!.. Нечего указывать — возрос на барской службе!.. Но почему? Чем заслужил? Мне сама генеральша так не писала!.. Тридцать лет живу… От покойника генерала не видал такой обиды!.. — кричал он, сердито потрясая письмом, и, обратившись к Николаю, давно следившему за этою сценою, сказал: — Прочти, каково со старыми слугами обращаются.
Григорий Евлампыч сразу утратил развязность, вытянулся, сделал почтительное лицо. Гнев управителя напомнил ему, что все-таки начальство существует и субординацию забывать не следует.
Николай, прочитав письмо, страшно оскорбился за отца и возмутился «бесчеловечным» распоряжением.
— Я не понимаю, папаша, чего вы терпите! — воскликнул он дрожащим от негодования голосом. — И какая низость: как будто Лизавета Константиновна не вольна выходить замуж за кого хочет!
— Какая Лизавета Константиновна? Чего ты городишь?
— Понятно, самая гнусная месть! Лизавета Константиновна обвенчалась с Ефремом Капитонычем…
Мартин Лукьяныч побагровел и тупо переводил глаза с Николая на Григория Евлампыча.
— Точно так-с, — подтвердил Григорий Евлампыч, — хотя же и велено соблюдать секрет, но в рассуждении того, что им известно (он кивнул на Николая), их превосходительство в великой горести. Стало быть, эфтот самый студент воровским манером обвенчамшись.