— А вы не одобряете, Татьяна Емельяновна?
— Я-то? — Татьяна усмехнулась. — Как же я могу не одобрять.
— Ну, а вам как живется?
— Очень хорошо, — твердо ответила Татьяна. — Да мне, правда, и думать некогда. Вот шью, учу ребят. — Она сделала усилие и добавила: — Маленький много времени берет…
— Вы по старой методе обучаете: аз, буки? — стремительно спросил Николай, тотчас же догадавшись, о каком маленьком идет речь.
Вошел Иван Федотыч с Арефием.
Николай пробыл до поздней ночи. Смущение его мало-помалу улеглось… и до такой даже степени, что, когда после обеда Иван Федотыч ушел за перегородку вздремнуть, он тихо попросил Татьяну показать «мальчика». Та подумала и нерешительно вышла из избы: Ваня все это время был у Арефия. С странным чувством Николай приласкал ребенка — более всего с чувством жалости. Особенно поразили его босые, исцарапанные ножки, нежный лобик с синей опухолью над переносицей и только что разорванная рубашонка. Николаю почудилось, что это несчастный, забитый, заброшенный ребенок; ему никак не приходило в голову, что ребенок растет в обычной деревенской обстановке и что тут нет еще беды… Да! Нет беды для других, но видеть этого ребенка в обычной, деревенской обстановке значило для Николая видеть нечто ужасное.
— Отчего он у вас не в сапожках? — спросил Николай, не поднимая глаз на Татьяну. — И вот рубашечка… и синяк…
Татьяна застенчиво улыбнулась: ее тронуло и развеселило участие Николая.
— Мы ведь его просто водим… Как прочие дети, так И он. Разве почище, да вот в штанишках… Рубашонку только сейчас разорвал… Лобик зашиб — за котом погнался… Ваня! Что же ты закрываешься?.. Поговори с дядей… Он ведь решительно все говорит.