Переписка не велика по об`ему и не вся представляет интерес в указанном отношении. Из 60-ти писем всей переписки -- 40 написаны Эртелем к Пыпину и хранятся в Российской Публичной библиотеке в Ленинграде. Двадцать писем Пыпина к Эртелю хранятся в архиве Эртеля во Всесоюзной библиотеке имени Ленина. Время переписки -- 1879-- 1886 г. Т. е. года, когда у наиболее "народнически" настроенных писателей закрадывались робкие сомнения в правильности их "устоев", и когда Эртель на фоне этого общего сдвига один из первых осознавал оформляющийся капиталистически-буржуазный строй. Мы печатаем наиболее интересные части тех писем, где имеются встречные вопросы и ответы того и другого корреспондента. Опускаем письма, не имеющие встречного характера или письма чисто редакционно-делового содержания.

1.

Из письма А. Н. Пыпина от 28 декабря 1880 г.

...Если бы Вас интересовало впечатление рассказа не цензурное, а чисто литературное, я сделал бы одно замечание,-- и мне желалось бы знать, насколько Вы найдете его справедливым или несправедливым. Замечание это предоставляется мне не по поводу только настоящего Вашего рассказа и некоторых прежних. Мне кажется именно, что в них есть преувеличенный реализм; Вы иногда слишком настаиваете на подробностях, которые ясны читателю по первым строкам и которые однако, долго повторяются -- по моему без надобности и даже с ущербом для художественной меры. Напр., манера говорить Ежикова понятна читателю по первой полустранице,-- и дальше можно было бы, мне кажется, не заставлять его столько говорить его отрывочным путаным языком. В "Визизновской колонии" таков же приказчик, и, между прочим, подробность относительно носового платка, по моему, нарушает -- ненужным образом -- эстетическую меру.

Картины природы у Вас всегда прекрасны, характеристики лиц рельефны; меня не удовлетворяет только упомянутое обстоятельство.

2. Из письма А. И. Эртеля к А. Н. Пыпину от 31 декабря 1880 года.

Письмо написано из г. Усмани. Эртель благодарит Пыпина за критические указания и продолжает:

"Надо знать, как это важно для меня. Часто случается, что написавши какую либо вещь, я долго испытываю какое то тяжелое чувство не то беспокойство за что то, не то недовольство чем то. Ясно в написанном есть прореха, но где она -- на это я не могу дать себе ответ. Это мучает. Сравнительно с этим недостатки видимые, ясные, как день, хотя бы я их увидал уже и поздно (в печати) меня не особенно беспокоят. Я вижу их, этого довольно.

Относительно того, что грешу я иногда мелкостью подробностей -- я согласен. Но скажу вам, чем я руковожусь при этом. Мне казалось (и кажется), что именно нужно прибегать к тщательной выработке "мелочей", ютящихся вокруг известного факта, чтобы факт этот получил бы жизненность и, т. е. олицетворился бы. Ошибаюсь ли я? Разумеется весь тут вопрос в том, чтобы, копаясь в мелочах этих не тратить времени на выловление таких, которые "бесхарактерны". Напр. в "Братьях Карамазовых" в описании похорон Илюшечки, автор, описывая возвращение Снегирева с кладбища, между прочим представляет глубоко-трагическую картину, это когда Снегирев увидал сапожки Илюши. Описание, где стояли сапожки, какого они были вица, какие заплатки на них были, несомненно -- мелочь, но мелочь глубоко-характерная, ибо выкиньте это и в картине недостало бы очень существенного. Недостало бы выпуклости (именно -- выпуклости). Нужна, мало того,-- мысль, нужна образность, нужно, чтобы сапожки Илюши воочию бы встали перед вами и тогда тот процесс нервного потрясения, который совершается в пьяненьком штабс-капитане, когда он нечаянно увидел эти сапожки -- вполне до ужаса становится понятным читателю. Так вот это то меня соблазняет, Александр Николаевич. Или вот еще. В "Обломове" есть места, мелочи, мелочи, мелочи... а в конце перед вами с неуловимой живучестью встает картина. Как видите, я защищаю принцип (принцип "мелочей"). Если Вы не против него, то весь вопрос в практическом применении принципа, и вот тут то действительно мне еще много нужно поработать.

Вот о Ежикове. Мне казалось, что у меня много оговорок такого рода. Что он де произнес это, вскочив со стула и порывисто шагая, "он вспыхнул", "он покраснел до корня волос" и т. д. Теперь проверяя Ваше впечатление с моим, вижу, что я пересолил. Я все боялся, видите, чтобы образ стыдливо -- застенчивого, экспансивного чудака не ускользнул от читателя, чтобы читатель ни разу не подумал, что это -- де дидактика влагается в уста говорящей машины, а внимал бы живому человеку. Вот.