-- Фелисата!-- грозно крикнулъ капитанъ, но было уже поздно.
-- Да что это въ самомъ дѣлѣ!-- выпалила Фелисата Ивановна, сразу возвышая голосъ до своихъ любимыхъ визгливыхъ нотъ и въ ужасномъ волненіи вытирая посуду полотенцемъ, висѣвшимъ у ней черезъ плечо.-- Живетъ, живетъ человѣкъ... ѣстъ... пьетъ... да еще шпильки всякій разъ!... Я не погляжу, что онъ словно съ паннихиды!... Я свой хлѣбъ ѣмъ!... Всякая голь сядетъ на шею, да еще будетъ куражиться...
-- Молчать, Фелисата!-- взревѣлъ капитанъ, уподобляясь утесу, стремящемуся сдержать грязныя волны внезапно хлынувшей рѣки.
-- Ты замолчи!... У тебя трое дѣтей!... Ты семью по міру пустишь!... Ты и свои-то, какія были, прожилъ, и папенькины прожилъ... и маменька что дала на новоселье, и тѣ прожилъ!... Благодѣтель какой выискался!... Онъ франтить-то умѣетъ... сапоги-то купилъ съ иголочки... шпильки-то умѣетъ подпускать... а за квартиру третій мѣсяцъ не платитъ... Сколько газетъ исполосовалъ!... Абрикосы по ночамъ подбираетъ... Алешка самъ видѣлъ, какъ абрикосы подбираетъ...
Талдыкинъ приподнялся, сконфуженно запахиваясь пальтецомъ, хотѣлъ что-то произнести; язвительная улыбка даннымъ-давно сбѣжала съ его трепещущихъ губъ. Но капитанъ схватилъ его за руку, умоляющимъ голосомъ попросилъ сѣсть и снова закричалъ на жену. Рюмина, какъ только стали возвышаться голоса, ахнула, закатила глазки и, граціознымъ движеніемъ рукъ зажимая свои крохотныя, розовыя ушки, убѣжала. Смущенный Шигаевъ попытался вмѣшаться; однако, его нерѣшительный голосъ тотчасъ же былъ заглушенъ воплями лихой супружеской перепалки. Дѣти бросили свои "уроки" и окружили родителей любопытною толпой, кидая искоса злые взгляды на Талдыкина и изподтишка дѣлая ему гримасы. Алешка, подъ шумокъ, даже запустилъ въ него щепочкой, которую поднялъ на землѣ. Кончилось тѣмъ, что Фелисата Ивановна разрыдалась, заголосила "воды! воды!" и стремительно бросилась въ своей двуспальной кровати; дѣти были водворены за книжками парою здоровенныхъ подзатыльниковъ и страшно побагровѣвшій капитанъ съ видомъ военачальника, одержавшаго трудную побѣду, опустился на стулъ. Но не пришелъ еще конецъ его испытаніямъ.
-- Я, Онисимъ Нилычъ... ужь я пойду... я вамъ... пока росписку... вексель напишу. Или пледъ еще...-- дрожащимъ голосомъ промолвилъ Талдыкинъ и заплакалъ.
-- Да что вы, Сосипатръ Василичъ?-- бросился къ нему растерянный капитанъ.-- Да можно ли такъ?... Вѣдь, эти бабы, сами знаете... да стоитъ ли обращать на нихъ...
-- Нѣтъ, у... ужь... я пойду-у... Я ужь перебьюсь... какъ-нибудь.
И Сосипатръ Василичъ, жалобно всхлипывая и заливаясь слезами, почти бѣгомъ направился въ свою берлогу.
-- Сосипатръ Василичъ! батюшка! вы человѣкъ умный!-- восклицалъ капитанъ.-- Максимъ Григорьичъ! уговорите ихъ, пожалуйста, что же это такое будетъ?... Зналъ ли я, что эта дура...