-- Да упаси меня Матерь Божія!-- съ невѣроятнымъ видомъ испуга, оглядываясь по сторонамъ, шамкали они своими беззубыми ртами,-- и костей-то вашихъ, которые только кости бываютъ, и костей-то не соберете! Въ задъ Сибири загонютъ, по суставамъ розымутъ и праваго, и виноватаго! А-ахъ, а-ахъ... Да можно ли этакое дѣло?... Да ежели теперича учнутъ разбирать, и-и-и...
Кромѣ серьезныхъ обвиненій, Шигаевъ служилъ и предметомъ смѣха. Его разговоры обыватели понимали туго и подлинно только чутьемъ проникали въ ихъ враждебность установленному порядку, но его порывистыя движенія, такъ не идущія къ степенному купеческому обиходу, его пылкая готовность во всякой безразсудной новизнѣ, его диковинныя причуды возбуждали въ нихъ хохотъ. Такъ, когда онъ еще былъ молодъ и не женатъ, улица потѣшалась надъ нимъ слѣдующимъ образомъ:
-- Что я вамъ, судари вы мои, разскажу... умора!-- захлебываясь отъ восторга, повѣствовала въ воскресный день какая-нибудь чуйка, изобильно умащенная коровьимъ масломъ.-- Вечоръ пошелъ я грѣшнымъ дѣломъ въ баню, а "французъ" мнѣ и встрѣтился въ огородахъ. Что, думаю, за оказія! Съ какой такой стати ему на огороды ходить? Дай, думаю, притулюсь. Сѣлъ за плетень, сижу. Вотъ, братцы вы мои, сижу я, выходитъ дѣвка. Гляжу, какая это дѣвка? Чтой-то, молъ, ровно бы изъ рожи знакома она мнѣ, анъ это Ѳомы бондаря дочь... такъ, рябая изъ себя, сутулая.
-- Ѳенька?
-- В о -во! Взвидѣлъ "французъ" эту самую Ѳеньку, да фертомъ къ ней, да на колѣнки, да руку ея чмокъ!
-- Ну, что ты, что врешь?
-- Лопни глаза! Да погоди, до чего дѣло дойдетъ. Какъ заведетъ, этта, глазищи, какъ залопочетъ... и такъ-то и этакъ-то, и вродѣ приговорокъ какихъ, вонъ что подъ картинками приговорки бываютъ. "Пламенъ,-- кричитъ,-- психей! амуръ безумный!"... Причиталъ, причиталъ, такъ я, братцы мои, чуть не околѣлъ со смѣху. Какъ выскочу, какъ заору: улю-лю-лю!... Французъ какъ подберетъ полы, да стрекача. Ѳенька въ коноплю.
-- Го-го-го!-- загрохотали другія чуйки, схватываясь за животы, и тутъ же безъ дальнихъ словъ рѣшили подъучить "Еремку-дурачка" вымазать Ѳомѣ-бондарю ворота дегтемъ.
Спустя много лѣтъ, та же чуйка, но уже пузатая и осанистая, разсказывала слѣдующее:
-- Встрѣтился я, этта, съ Григоріемъ; остановилъ онъ меня. "Здорово, -- говоритъ,-- Петровичъ!" -- Здравствуй, молъ.-- "Ты бы,-- говоритъ,-- Петровъ, поопасался маненько!" -- Чего,-- говорю, я буду опасаться? Я на всякій часъ опасаюсь передъ Господомъ Богомъ и передъ начальствомъ.-- "Твое,-- говоритъ,-- съ Хавскими однодворцами дѣло неправильное".-- Какъ такъ?-- "Снялъ,-- говоритъ, -- ты у нихъ степь?" -- Снялъ.-- "Водкой поилъ при съемкѣ?" -- Попоилъ стариковъ.-- "Дешево снялъ?" -- Благодарю Создателя,-- говорю. Какъ забрызгаетъ онъ слюнями, какъ вскинется: "Не человѣкъ ты,-- кричитъ,-- обсурантъ!"