Тогда молодой человѣкъ легонько вздохнулъ и, въ свою очередь, примостился на узенькомъ диванчикѣ.
А степь тянулась себѣ да тянулась, слегка возвышаясь. Стремительно выдвигались изъ темноты и опять пропадали въ ней будки, мосты, телеграфные столбы, красные и зеленые огоньки сигналовъ, убогія ногайскія деревни, пугливо притаившіяся въ лощинахъ, крѣпкіе козачьи хутора. Уныло гудѣлъ паровозъ, оглашая молчаливое степное пространство, глухо и сердито фыркалъ поршень, торопливо гремѣли крутящіяся колеса, точно догоняя другъ друга, дребезжали звонки, выкрикивали заспанные кондуктора названія станцій, свиристѣли пронзительные свистки. Небо сѣрѣло, свѣтлѣло, уходило въ глубь, тьма раздвигалась, звѣзды погасали одна за другой, точно утопая въ безднѣ. Въ воздухѣ пронеслось влажное дыханіе предразсвѣтныхъ вѣяній, лощины задымились.
Надо, однако, покороче познакомиться намъ съ застѣнчивымъ молодымъ человѣкомъ.
III.
Въ половинѣ сороковыхъ годовъ купецъ третьей гильдіи Григорій Шигаевъ совершилъ три поступка: послалъ Ѳ. В. Булгарину ругательное письмо за подписью Деллетантъ, выписалъ Отечественныя Записки, начиная съ 40 года, и вступилъ въ бракъ съ мелкопомѣстною дѣвицей дворянскаго званія. Всѣ три поступка казались ему одинаково важными, и точно: всѣ три были увѣнчаны серьезными для него послѣдствіями. Первый -- навсегда оставилъ въ немъ горделивое сознаніе доблестно совершеннаго подвига (онъ долго послѣ того трепеталъ при встрѣчѣ съ безрукимъ городничимъ); второй -- сдѣлалъ его горячимъ приверженцемъ г-на Краевскаго, котораго онъ, вплоть до разъясненія, почиталъ авторомъ не подписанныхъ критическихъ обозрѣній; третій -- принесъ ему пустошь Шукавку, двадцать лѣтъ вопіющей домашней каторги и пятерыхъ дѣтей, изъ которыхъ остался въ живыхъ одинъ лишь сынъ Максимъ, рожденный послѣднимъ
Странный и несообразный по тому времени человѣкъ былъ Григорій Шигаевъ. Въ то время, когда захолустный бытъ переживалъ чуть ли еще не звѣриное состояніе; когда, вмѣсто клубовъ и трактировъ, горожане собирались по праздникамъ на сборную площадь и играли въ чехарду въ сообществѣ убѣленныхъ сѣдинами старцевъ; когда деньги имѣли видъ монеты и сберегались въ кубышкахъ и шерстяныхъ чулкахъ; когда губернаторамъ слагались акафисты, причислявшіе ихъ къ лику недосягаемыхъ, а городничіе не вѣдали предѣловъ своимъ дерзновеніямъ, когда крѣпостное право твердо почиталось установленіемъ божественнымъ, а взятка -- неотъемлемымъ свойствомъ всякой власти; когда книга, оттиснутая "гражданскою" печатью, проникала только въ дворянскіе дома и внушала другимъ сословіямъ презрѣніе, смѣшанное съ боязнью; когда прямо за рубежомъ Воронежской губерніи зачинался для обывателей сплошной мракъ, въ которомъ только смутно и неувѣренно мерцали просвѣты: Питеръ, Москва, Макарье, Капказъ, Одеста, Кіевъ, орда, козаки и затѣмъ тянулась невѣроятная путаница какихъ-то иностранныхъ народовъ, хитрыхъ и пройдошливыхъ, но жидкихъ, слабосильныхъ, живущихъ на нашемъ хлѣбѣ и чуть ли не подъ рукою нашего царя. Въ это-то время молодой купчикъ, въ промежуткахъ дальнихъ поѣздокъ на ярмарки и въ степи, собиралъ книжки и журналы, пописывалъ стишки, почитывалъ Полеваго, Надоумко, Бѣлинскаго, осмѣливался "мыслить инако".
Чуткіе обыватели не упустили праздно такой странности. Шигаева они прозвали "французомъ", хотя длиннополаго сюртука изъ рыжеватой нанки онъ по своему званію и не скидалъ, и затѣмъ каждый пасквиль, ходившій по городу, каждое суесловіе насчетъ полиціи или тѣхъ людей, которые для обывателя пуще огня, приписывали ему. И съ теченіемъ времени этотъ обывательскій поклепъ до того насытилъ воздухъ, что Шигаеву стало не въ переносъ. Отставной драгунъ, уѣздный исправникъ точно котъ за мышенкомъ слѣдилъ за нимъ; птицеловъ и борзятникъ, уѣздный судья питалъ къ нему какую-то до-бѣла распаленную злобу; храбрый городничій, получившій свой удѣлъ въ воздаяніе руки, потерянной на Гроховомъ полѣ, только о томъ и мечталъ въ часы досуга, какъ бы ему искоренить "Гришку-виршеплета". И точно, если не искоренилъ, то обременилъ жизнь Шигаева жестокими испытаніями. Шигаевскій домъ не зналъ отдыха отъ воинскаго постоя. Ветхій старикъ, отецъ Григорія, то и дѣло призывался въ полицію для усвоенія теплыхъ словъ. И, наконецъ, послѣ одного, дѣйствительно мерзѣйшаго пасквиля на судейскихъ дочерей,-- и даже не въ стихахъ, а въ прозѣ,-- оголтѣлый ветеранъ съ великимъ шумомъ вломился въ домъ Шигаева, учинилъ въ немъ строгій обыскъ (съ расковыряніемъ половъ, какъ послѣ жаловались хозяева), требовалъ къ себѣ на глаза "купеческаго сына Григорія Пахомова, яко сочинителя зловредныхъ пасквилей", и, не дождавшись, пригрозилъ изловить, а какъ только изловитъ, нещадно исполосовать розгами. Конечно, угроза произнесена была въ запальчивости. Конечно, пороть купца городничій права не имѣлъ, но былъ, однако же, случай, въ городѣ Шацкѣ,-- и злополучный піита, не уповая на свои привилегіи, будто бы охраняющія гильдейскую поясницу отъ истязаній, сначала затаился въ глубокіе родительскіе погреба, а оттуда, переодѣвшись въ драный мужицкій азямъ, убѣжалъ въ имѣніе покровителя своего, лейтенанта въ отставкѣ Потебни. Лейтенантъ Потебня далъ ему защиту и покровъ.
Но насколько обыватели были правы въ своихъ поклепахъ и въ своемъ опредѣленіи шигаевскихъ поступковъ? Нужно сознаться, что во многомъ были они правы. Григорій Шигаевъ, если и носилъ длиннополый сюртукъ и плисовый картузъ, похожій на тыкву, если и ходилъ по субботамъ въ баню, если и соблюдалъ обычай ѣсть пироги по праздникамъ, если и посѣщалъ раннюю и позднюю обѣдню,-- то, все-таки, въ его поведеніи, въ его пріемахъ, въ его фразистыхъ, туманно-изысканныхъ рѣчахъ очень ясно сквозила странная чужбина, безпокоившая обывателей. Это сказалось еще яснѣе въ пору его полной возмужалости. Не столько изъ почтенія, сколько изъ тайнаго желанія насолить, выбрали его, напр., словеснымъ судьей; онъ надѣлалъ переполоха, осудивъ на взысканіе купца первой гильдіи; поставили его ратманомъ -- онъ сталъ настаивать на изъятіи какихъ-то городскихъ суммъ изъ торговыхъ оборотовъ городскаго головы. И, уже будучи женатымъ, на смѣхъ и удивленіе всего города, привезъ изъ лебедянской ярмарки "непотребную дѣвку" съ цѣлью обратить ее на путь истинный. Кромѣ того, по средамъ и пятницамъ и даже въ Петровки многіе видали ночью дымъ, воровски выползающій изъ трубы шигаевской кухни, и многіе утверждали, что отъ того дыма несло ск о ромью. Ясно, что Шигаевъ былъ особливый отъ прочихъ, зловредный, на купца непохожій, -- человѣкъ, вносившій разладъ и смуту, потрясавшій устои правильнаго житья, затемнявшій безоблачное небо обывательскаго созерцанія и даже способный внушать тревогу.
-- Какъ бы намъ не стряслось чего отъ фертика-то отъ эфтаго!-- почесывая поясницу, говорили нѣкоторые обыватели.
А люди дряхлые, пожившіе, тѣ, что еще своими глазами видѣли великое безсудное время на Руси, своими руками осязали язвы и увѣчья тайной канцеляріи на отцахъ и дѣдахъ своихъ, помнили ужасъ, неразрывно соединенный съ словомъ "пашквиль", съ горячностью примыкали къ этому говору, въ свою очередь заражая атмосферу, въ которой суждено было "дышать" Шигаеву.